Глава 44. Ответь мне на вопрос, отец (6)
Глава 44. Ответь мне на вопрос, отец (6)
Василиса.
Всё, как обычно, началось с Бублика.
Этот маленький комок шерсти умудрился совершить невозможное: проскользнуть в личный кабинет Димы, пока дворецкий отвлёкся на телефонный звонок в холле. Я искала щенка по всему дому. Заглядывала в библиотеку, нюхала воздух в гостиной, даже заглянула в прачечную, где он обычно спал в своей мягкой корзинке. Но сегодня его там не было. Сегодня Бублик решил, что ему недостаточно исследовать первый этаж, и отправился покорять запретную территорию.
Я нашла его в кабинете. Он сидел на толстом персидском ковре, виновато сложив уши и глядя на меня круглыми, невинными глазами. А рядом валялась дверца от массивного дубового шкафа. Петли были вырваны с мясом, тяжёлая древесина треснула. Щенок, судя по всему, пытался залезть внутрь, зацепился когтями и рухнул вместе с дверцей. Теперь она висела на одной жалкой петле, угрожающе накренившись, и в любую секунду могла рухнуть прямо на стол Димы. На тот самый стол, где лежали папки с документами, открытый ноутбук.
– Бублик, – прошептала я, хватая его на руки и прижимая к себе, чтобы он не вздумал тявкнуть. – Ты просто ходячая катастрофа. Ты хоть понимаешь, что Дима тебя закопает в саду?
Он лизнул меня в щёку, виляя хвостом и совершенно не раскаиваясь.
Я вздохнула и посмотрела на дверцу. Она висела криво, скрипела от малейшего сквозняка. Если она упадёт – а Дима вернётся из города через час, – он поймёт, что здесь кто-то был. И тогда Бублику не поздоровится. И мне, скорее всего, тоже.
Звать дворецкого не хотелось. Тот был верен Диме до мозга костей, предан как рыцарь королю, и я не сомневалась: он доложит хозяину о происшествии в ту же секунду. А мне нужно было время. Время, чтобы подумать.
Я посадила Бублика в кожаное кресло – он тут же свернулся калачиком и закрыл глаза, делая вид, что это всё не он, – и подошла к шкафу. Дверца действительно держалась на честном слове. Я попыталась приподнять её, чтобы повесить обратно, но дуб оказался неподъёмным. Руки скользили по лаку, петли противно скрипели. Я пыхтела, пыталась подсунуть под неё тяжелый том энциклопедии, но всё было бесполезно.
Тогда я опустилась на колени, чтобы посмотреть, что там внизу, в тени. Может, найдётся какой-нибудь инструмент. Или хотя бы клин, которым можно подпереть дверцу, пока я не придумаю ничего лучше.
Под шкафом в самом дальнем углу, где скапливалась пыль, я заметила краешек картонной коробки. Старой, потрёпанной, с выцветшими чернильными буквами на боку. Она была задвинута так далеко, что её не было видно, если не лечь на пол. Я протянула руку, зацепила ногтем за картон и вытащила её на свет.
Коробка была тяжёлой. Я сдула с неё пыль, чихнула, разгоняя серое облако и приподняла крышку.
Внутри лежали вещи. Старые, забытые, но аккуратно, почти благоговейно сложенные. Школьный альбом. Тот самый, с фотографиями выпускников. Я узнала обложку – тёмно-синюю, с серебряным тиснением. Сердце пропустило удар. Я открыла его.
И замерла. Дыхание застряло в горле.
На каждой странице, рядом с каждой моей фотографией, были стикеры. Маленькие, жёлтые, с аккуратными, до боли знакомыми подписями. Острым, размашистым почерком, который я не спутала бы ни с кем. «Улыбается, но глаза грустные». «Хмурится над физикой». «Смеётся над шуткой Льва Борисовича». «Играет на пианино». «Смотрит в окно на дождь. Хочется забрать её домой».
Фотографии были старые, чуть зернистые, но чернила на стикерах были свежими. Синими, ещё не выцветшими. Как будто кто-то доставал этот альбом вчера. Или на прошлой неделе. Листал его. Рассматривал меня.
Под альбомом лежало что-то ещё. Мягкое. Розовое.
Я потянула за уголок ткани и вытащила его на свет.
Плюшевый котёнок.
Тот самый. Сшитый моими неумелыми руками. С кривоватыми ушами и пуговичными глазами, один из которых сидел чуть кривее другого. Тот самый, которого я сама, рыдая и задыхаясь от обиды, посадила на грязный мусорный бак в школьном дворе после того разговора в классе.
Он был здесь. В коробке Димы. В его кабинете. В его доме.
Я смотрела на него, и внутри всё сжималось, переворачивалось, рушилось, освобождая место чему-то ослепительно-болезненному. Я не понимала. Как? Почему? Он же сам скомкал его. Сам швырнул в грязь. Сам посмотрел на меня своими чёрными, пустыми глазами и сказал, что никогда меня не любил. А теперь котёнок – мой котёнок, вобравший в себя все мои слёзы – лежит в его тайной коробке, вместе с альбомом, где каждая моя фотография подписана его рукой.
Я держала котёнка в ладонях, чувствуя под пальцами мягкий, поношенный плюш, местами стёршийся до ниток. Он был тёплым.
В голове не укладывалось. Все эти годы я ненавидела его. Я выжигала его из памяти. Я убеждала себя, что он – чудовище, ледяной кукловод, сломанный мальчик, ставший опасным мужчиной. А он... хранил моего котёнка.
Я так погрузилась в этот безмолвный шок, что не услышала, как щёлкнул замок. Не услышала шагов по мягкому ковру. Не почувствовала его присутствия.
Только когда голос – хриплый, усталый, с ноткой такого тихого, безнадёжного облегчения, что оно разорвало мне сердце, – раздался за спиной, я вздрогнула и обернулась:
– Ах, ты нашла его...
Дима стоял в дверях. Бледный. Уставший до такой степени, что, казалось, его держала только сила воли. Галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. С тёмными кругами под глазами.
Он смотрел не на меня. Его взгляд прилип к выцветшему розовому плюшу в моих руках.
Мужчина сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в двух шагах от меня. Смотрел на котёнка. Молчал, словно боялся, что любое слово разобьёт эту хрупкую реальность.
– Дима, – прошептала я. Голос дрогнул и сорвался. – Что это? Что это всё значит?
Он не ответил. Просто смотрел на розовую ткань. И в этой звенящей тишине, под тихий храп Бублика в кресле, я вдруг поняла: вот оно. То, что он прятал. То, что он не хотел, чтобы я видела. Его слабость. Его тайна. Его сердце, которое он, как оказалось, не заморозил, а просто запер в этой коробке.
Котёнок в моих руках. Альбом с фотографиями. Годы молчания и лжи, которые оказались единственной возможной для него защитой.
Я стояла на коленях, посреди его огромного, холодного кабинета, с его прошлым в руках, и не знала, что сказать.