Глава 46. Ответь мне на вопрос, отец (8)
Глава 46. Ответь мне на вопрос, отец (8)
Василиса.
Сад тонул в густых сиреневых сумерках, пахнущих сырой землёй, прелой листвой и приближающейся ночью. Я сидела на холодной каменной скамье у старой, увитой плющом беседки, поджав ноги под себя, и большим пальцем медленно, почти механически крутила кольцо. Оно было тонким, почти невесомым, но ощущалось на пальце как якорь. Золото нагрелось от моей кожи и казалось, что оно живое. Что оно пульсирует в такт моему сердцу.
Рядом, свернувшись тугим тёплым клубком на моём свитере, который я постелила на камень, спал Бублик. Он тихо посапывал, дёргал лапами во сне, гоняясь за невидимыми, только ему понятными зайцами.
Я смотрела на кольцо и пыталась осмыслить реальность.
Я долго вынашивала в себе эту ненависть, лелеяла её, выстраивала из неё стену за стеной. Я убеждала себя, что он – чудовище. Что он сломал меня ради забавы и не заслуживает ни прощения, ни понимания, ни даже малейшей крупицы жалости. И что же теперь? Что изменилось? Одна пыльная коробка. Один потрёпанный плюшевый котёнок. Одно кольцо с гравировкой. И вся моя неприступная крепость, которую я возводила так старательно, рассыпалась в прах за один вечер.
Я злилась на него, на себя. На весь этот дурацкий, несправедливый мир, который заставлял людей выбирать между любовью и выживанием. Почему нельзя было просто ненавидеть его дальше? Почему нельзя было просто остаться врагами? Это было бы так просто. Так привычно. Так чёртовски безопасно.
Но он поцеловал меня. В машине. Яростно, отчаянно, срываясь на хрип, как будто от этого прикосновения зависела его жизнь. И я не оттолкнула. Не ударила. Не закричала. Я позволила ему. Более того – я ответила. Я до сих пор помнила вкус его губ, помнила, как его тяжёлая ладонь скользнула к моему затылку, как пальцы зарылись в волосы, притягивая меня ближе.
А потом он поцеловал меня снова. В гостиной. Когда я протирала его шею влажной тканью, когда он горел в лихорадке и бредил. Он смотрел на меня тогда так, будто я была единственным реальным объектом во вселенной. И я снова не оттолкнула. Снова ответила. Снова позволила этому случиться.
Что это было? Слабость? Жалость? Или что-то другое? Что-то, что я так глубоко похоронила в самой тёмной глубине себя, что уже не могла отличить правду от выдумки?
Я провела пальцем по едва заметной гравировке внутри ободка. «Навсегда». Такое простое, короткое слово. И такое неподъёмное, тяжёлое.
Бублик во сне дёрнул лапой и тихо, протяжно тявкнул. Я невольно улыбнулась. Этот маленький, нелепый комок шерсти умудрился сделать то, что не под силу было никому. Он растопил этот вековой лёд. Он заставил меня смеяться, когда я хотела плакать. Он привёл меня в этот дом. Или, может быть, он просто был поводом. Предлогом. Чтобы я осталась. Чтобы я увидела. Чтобы я наконец поняла.
Я услышала шаги. Тихие, осторожные. Не такие, как обычно. Не уверенные, властные, сотрясающие воздух его присутствием. Скорее, нерешительные. Тяжёлые. Как будто он боялся, что я исчезну, если он сделает шаг слишком резко.
Дима вышел на террасу. В простой тёмной рубашке, без пиджака, с расстёгнутыми верхними пуговицами. Волосы растрёпаны, словно он многократно проводил по ним руками. В руках он держал плед. Он подошёл. Остановился в двух шагах от меня, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого вечера. Смотрел на меня.
– Ты замёрзнешь, – сказал он наконец.
Мужчина развернул плед и, не спрашивая разрешения, но и не касаясь меня, накинул мне на плечи.
Я подняла на него глаза. В сгущающихся сумерках его лицо казалось мягче. Резкие, властные черты сгладились, глаза не казались такими тёмными и бездонными. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было всё. Надежда, граничащая с отчаянием. Страх. И любовь.
– Дима, – прошептала я. Голос дрогнул.
– Что? – он чуть наклонил голову, ловя каждое моё движение.
Я не знала, что сказать. У меня не было слов, чтобы описать этот водоворот. Я просто смотрела на него. На этого мужчину, который разрушил мою жизнь и спас её. Который сломал моё сердце и теперь, пятнадцать лет спустя, стоял передо мной, предлагая собрать его заново. Который был моим проклятием и моим единственным спасением.
Он медленно опустился на скамью рядом. Не вплотную, но и не далеко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло. Достаточно близко, чтобы Бублик, почуяв его, лениво открыл глаза, перебрался с моего свитера на его колени, устроился там и снова уснул. Дима машинально, очень бережно погладил щенка.
Мы сидели молча. Смотрели, как темнеет небо, как сквозь сиреневую дымку пробиваются первые, робкие звёзды, сад погружается в бархатную ночь. И в этой тишине, нарушаемой лишь тихим сопением щенка, было больше слов, больше признаний, чем во всех наших разговорах.
– Я не знаю, что будет дальше, – сказала я наконец, глядя на свои руки. – Я не знаю, смогу ли простить. Не знаю, смогу ли снова доверять. Не знаю, смогу ли... – я замолчала. Слова застряли в горле острым комом.
– Я знаю, – перебил он тихо. В его голосе не было обиды, только бесконечная, тихая благодарность за то, что я вообще говорю. – Я не прошу тебя решать сейчас. Я не имею права. Просто... – он посмотрел на меня, и в его глазах отразились звёзды. – Просто будь здесь. Рядом. Пока.
Я смотрела на него. На его большую руку, которая так нежно гладила щенка. На тонкое золото на моём пальце. На тяжёлый плед на моих плечах. На всё это. На нас.
И вдруг я поняла, что не хочу уходить. Не хочу убегать. Не хочу снова возводить эти холодные стены, за которыми так одиноко. Я хочу сидеть здесь. С ним. С Бубликом. С кольцом. С его страшной, тяжёлой правдой.
Я медленно протянула руку и накрыла его ладонь своей.
Он вздрогнул. Резко. Посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло удивление вперемешку со страхом.
– Пока, – сказала я тихо, мои пальцы слегка сжали его руку. – Я останусь. Пока.
Он выдохнул. Звук был почти неслышным, но я почувствовала, как напряжённые мышцы его плеч наконец опадают. Он перевернул свою руку и сжал мою. Крепко. Бережно. Как будто держал что-то бесконечно хрупкое.
Впервые за много лет я почувствовала, что, возможно, смогу дышать.
Просто дышать. Рядом с ним.