Глава 49. Ответь мне на вопрос, отец (11)
Глава 49. Ответь мне на вопрос, отец (11)
Василиса.
Я сидела на широком подоконнике в своей комнате, поджав ноги под себя, и смотрела, как Бублик с ожесточением гоняет по паркету мой тапок. Он вырос, окреп, его серая шерсть заблестела, лапы вытянулись и стали почти пропорциональными, но так и не научился вести себя прилично. Тапок летал по комнате, щенок носился за ним, поскальзываясь на гладком полу, а я смотрела на него и улыбалась.
Дверь открылась без стука. Я даже не обернулась – уже знала, кто это. Его шаги были ровные, уверенные, но в них больше не было той холодной, подавляющей властности, которая раньше заставляла меня инстинктивно сжиматься, как ёжика.
– Василиса, – сказал Дима. Голос ровный, привычно спокойный, но я, научившаяся за эти недели читать его интонации, как открытую книгу, услышала в нём напряжение. Скрытое. Тщательно замаскированное за фасадом безразличия. Он умел прятать эмоции лучше, чем кто-либо из живущих, но я уже знала, где искать трещины в его броне.
Я обернулась. Мужчина стоял в дверном проёме, засунув руки в карманы брюк, словно пытаясь удержать себя от того, чтобы не потянуться ко мне. Бледный. Уставший до такой степени, что казалось, его держит на ногах только сила воли. С тёмными, почти синими кругами под глазами, которые не мог скрыть даже приглушённый свет комнаты. Он не спал. Опять.
– Что случилось? – спросила я, спуская ноги с подоконника и чувствуя, как холодный паркет обжигает ступни.
Он молчал. Смотрел на меня так пристально, так пронзительно, что мне стало физически не по себе, словно он пытался запомнить моё лицо. Каждую деталь. Каждую веснушку. Каждую прядь волос.
– Тебе нужно уехать, – сказал он наконец, эти слова упали в тишину комнаты, как камни в стоячую воду. – На юг. К одной моей родственнице. Она живёт в Сочи, у самого моря. Я уже позвонил ей, всё улажено.
Я замерла. Бублик, почувствовав резкую перемену в воздухе, бросил тапок и подбежал ко мне, ткнулся влажным носом в щиколотку, требуя внимания. Я машинально погладила его по голове, но взгляд не отрывала от Димы, пытаясь прочитать то, что он так старательно прятал.
– Уехать? – переспросила я, и слово это прозвучало чуждо, нелепо. – Куда? Зачем? Кто эта родственница?
– На юг, – повторил он, уклоняясь от моего вопроса с ловкостью, которая меня насторожила. – Пока я... пока всё не уладится.
– Какая родственница, Дима? Тётя? Сестра? – я попыталась поймать его взгляд, но он скользил мимо, цепляясь за предметы в комнате. – Пока что не уладится? – Я встала. Медленно, чувствуя, как внутри поднимается волна – не паника, но что-то очень близкое к ней, горячее и липкое. – Дима, что происходит?
Он молчал. Смотрел в сторону. На щенка, который крутился у его ног. На окно, за которым сгущались сумерки. На трещину в штукатурке у потолка. Куда угодно, только не на меня. И это молчание, это отчаянное нежелание встретиться со мной взглядом, было красноречивее любых слов, любых криков, любых признаний.
– Ты... – я запнулась. Горло перехватило, слова застряли между сердцем и языком. – Ты снова меня бросаешь?
Он вздрогнул. Резко, всем телом, как от физического удара. Поднял на меня глаза – и в них было столько боли, столько обнажённой, незащищённой муки, что я сама едва не отшатнулась, чувствуя, как у меня подкашиваются колени.
– Нет, – сказал он. Тихо. Хрипло, словно голос ему не принадлежал. – Нет, Лиса. Не бросаю. Никогда больше.
– Тогда что? – я шагнула к нему, сокращая расстояние между нами. – Объясни. Пожалуйста. Я не ребёнок, я имею право знать.
Некоторое время мужчина молчал, словно не мог подобрать подходящих слов.
– Авария, – сказал Дима наконец, каждое слово давалось ему с видимым трудом, словно он вытаскивал их из себя клещами. – Та авария с машиной. Это был не несчастный случай. Это было покушение… На тебя.
Пол ушёл из-под ног, стены накренились, и я схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Я стояла, глядя на него, и слова падали в меня, как тяжёлые, мокрые камни, выбивая воздух из лёгких. Покушение. На меня…
– Я узнал, кто за этим стоит, – продолжил Дима, и его голос стал жёстче, в нём зазвенела та самая сталь, которую я слышала, когда он разговаривал с подчинёнными. – И пока я не разберусь с этим окончательно, пока не вырву эту угрозу с корнем, ты не должна быть здесь. В этом доме. В этом городе. Это опасно. Слишком опасно. Я не могу... – он замолчал. Сжал челюсти так, что ходуном заходили желваки. – Я не могу рисковать тобой.
Я смотрела на него. На этого мужчину, который разрушил мою жизнь и спас её. Который сломал моё сердце и теперь, стоя передо мной с потухшим взглядом, пытался склеить его заново.
– Ты не можешь рисковать мной, – медленно повторила я, в моём голосе зазвенела нотка, от которой он дёрнулся. – А собой? Ты можешь рисковать собой? Ты остаёшься здесь, лицом к лицу с тем, кто пытался меня убить, и думаешь, что я спокойно уеду и буду пить чай у какой-то твоей родственницы, о которой ты даже не хочешь мне рассказать?
Он не ответил. Просто смотрел на меня.
– Дима, – прошептала я, голос дрогнул, предавая меня. – Я не хочу уезжать.
– Я знаю.
– Я не хочу оставлять тебя здесь одного.
– Я знаю.
– Я... – я замолчала. Слова застряли, как осколки стекла в горле. Я хотела сказать что-то важное. Что-то, что рвалось изнутри, разрывая грудную клетку. Но не могла. Потому что боялась. Боялась признаться вслух. Боялась, что это изменит всё. Боялась, что это сделает меня уязвимой, беззащитной, открытой для удара.
Он подошёл. Медленно, словно боялся, что я исчезну, если он сделает резкое движение. Остановился в шаге от меня. Так близко, что я чувствовала его запах.
– Я приеду за тобой, – сказал он тихо. – Как только всё уладится. Как только я буду уверен, что ты в безопасности. Обещаю.
Я смотрела на него. На его чёрные глаза, в которых, как в тёмном зеркале, отражалась я. Моя боль. Мой страх. Моя... любовь? Да. Наверное, любовь. Я так долго отрицала это, так долго прятала за ненавистью, за иронией, за дерзостью, что уже не могла отличить одно от другого. Но сейчас, стоя перед ним, чувствуя его дыхание на своём лице, я знала. Точно, непоколебимо знала.
Я люблю его.
– Обещаешь? – прошептала я, слеза, которую так старательно сдерживала, всё-таки сорвалась, обжигая щёку.
– Обещаю.
Он наклонился. Медленно, давая мне время отстраниться, уйти, отвернуться. Но я не отстранилась. Я стояла, не дыша, глядя, как его лицо приближается, как его ресницы опускаются. Он коснулся губами моего лба. Нежно. Бережно. Трепетно. Это было обещание. Клятва. Прощание, в котором было больше любви, чем во всех словах, которые мы когда-либо говорили друг другу.
Потом он обнял меня. Он прижал меня к груди, уткнулся носом в мои волосы, и я почувствовала, как его плечи дрогнули. И стоял так. Долго. Слишком долго для простого объятия. Слишком коротко для всего, что я хотела сказать, для всего, что мы не успели прожить.
– Я вернусь, – прошептал он в мои волосы, его голос был таким тихим, что я скорее почувствовала вибрацию его груди, чем услышала слова. – Я всегда возвращаюсь к тебе, Лиса. Даже когда ты этого не хочешь.
Я закрыла глаза. Обняла его в ответ, обвив руками спину, чувствуя под ладонями напряжённые мышцы. И позволила себе на одну, бесконечно долгую минуту поверить, что всё будет хорошо. Что он вернётся. Что мы будем вместе. Что всё это – не конец, а начало чего-то нового.
Потому что если это был конец... я не знала, что буду делать.
Бублик, почувствовав, что о нём забыли, возмущённо тявкнул и запрыгал вокруг наших ног, пытаясь втиснуться между нами. Мы оба посмотрели вниз. И – не сговариваясь, не договариваясь – улыбнулись. Тихо. Грустно. С той особенной нежностью, которая рождается только в моменты прощания. Но всё же улыбнулись.
– Он поедет с тобой, – сказал Дима, кивая на щенка. – Не спорь. Ему тоже нужен морской воздух.
– Не буду, – ответила я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.