Глава 51. Ответь мне на вопрос, отец (13)

Глава 51. Ответь мне на вопрос, отец (13)

Дима.

Загородная усадьба отца пряталась в сорока километрах от города за высокими соснами и коваными воротами, которые я знал с детства. Каждое лето меня привозили сюда на «воспитание» – так отец называл месяцы, проведённые вдали от всего, что могло меня «размягчить». Здесь, среди идеальных аллей, я учился ездить верхом, стрелять без промаха и молчать, когда больно.

Я приехал без предупреждения. Просто сел в машину и поехал, давя на педаль газа так, что мотор рыдал от перегрузок. Ворота открылись автоматически – система узнала номер. Я не остановился, не позвонил. Шёл через сад, мимо кустов чайных роз, которые помнил ещё маленькими, мимо старых яблонь, которые сам когда-то прививал под руководством старого садовника.

Я не винил старика. Я винил того, кто сейчас сидел на заднем дворе, наслаждаясь днём.

Отец сидел в плетёном кресле у круглого стола, накрытого белоснежной, ослепительно яркой скатертью. Перед ним – фарфоровый чайник, тонкостенная чашка, серебряное блюдце с печеньем. Рядом у его ног лежала русская борзая – худая, аристократичная, с умными, печальными глазами. Собака подняла голову, когда я вошёл, но не двинулась.

Отец не обернулся. Он знал, кто пришёл. Он всегда знал. В этом доме ничто не происходило без его ведома.

– Дмитрий, – сказал он ровно, не поворачивая головы. Его голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера. – Присаживайся. Чай остывает.

Я не сел. Остановился в двух шагах от стола, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Смотрел на его безупречный седой затылок, на расслабленные плечи, на руку, которая медленно помешивала чай серебряной ложечкой.

Как он может быть таким спокойным?

– Ты подстроил аварию, – глухо сказал я.

Отец наконец обернулся. В его выцветших, почти прозрачных глазах не было ни удивления, ни страха, ни раскаяния. Только ленивое, снисходительное любопытство. Как будто я был ребёнком, который пришёл жаловаться на сломанную игрушку.

– И что с того? – спросил он, делая крошечный глоток чая.

Я замер. Внутри всё сжалось в ледяной, колючий комок. Он даже не отрицал. Даже не пытался придумать оправдание. Для него это было так же нормально, как дыхание.

– Ты... – я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Ты пытался её убить. Ты использовал Петра Ильича. Ты...

– Я предупреждал тебя, – перебил отец, ставя чашку на блюдце. Тихий, почти неслышный звон фарфора разрезал тишину сада. – Ты не послушал. Ты никогда меня не слушаешь, Дмитрий. В этом твоя главная проблема.

– Проблема? – я шагнул вперёд. Борзая подняла голову, её мышцы напряглись, но она не зарычала. – Ты называешь это проблемой? Я люблю её. Ты понимаешь, что это слово значит? Люблю. А ты... ты просто убийца в дорогом костюме.

– Любовь, – отец произнёс это слово так, как произносят диагноз неизлечимой болезни. – Ты думаешь, это имеет значение? Империя не строится на любви, Дмитрий. Империя строится на контроле. На дисциплине. На готовности без дрожи в руке отрезать всё, что делает тебя уязвимым. Слабым.

– Она не делает меня слабым. Она делает меня живым.

– Делает, – отец встал. Медленно, с той же пугающей грацией. – Ты стал мягким. Ты притащил её в свой дом. Ты готов был бросить всё ради неё. Это слабость. Это биологический сбой.

– Это жизнь! – я почти кричал, эхо моего голоса испугало птиц в кронах яблонь. – То, что ты называешь слабостью – это жизнь! А то, что ты называешь империей – это склеп! Ты и есть призрак. Ты ходишь, говоришь, пьёшь чай, но внутри тебя ничего нет. Только страх потерять власть.

Отец смотрел на меня. Ветер шелестел листвой. В его глазах не было гнева. Только глубокая, бездонная усталость.

– Ты называешь меня монстром, – сказал он тихо, в его голосе впервые прорезалась хрипотца. – Но посмотри на себя, Дмитрий. Посмотри в зеркало. Ты – моё отражение. Всё, что ты так яростно ненавидишь во мне – это ты. Ты создан мной. Ты – моя плоть и кровь. Ты – Ледников. И ты никогда не сможешь от этого избавиться. Твоя ДНК проклята.

Я замер. Слова отца ударили точнее любого ножа, прямо в самое сердце. Потому что это была правда. Я знал это. Всегда знал, но боялся признаться даже себе. Я был его творением. Его оружием. Его грехом.

– Да, – сказал я медленно, ярость во мне вдруг сменилась ледяным, кристальным спокойствием. – Ты создал во мне монстра. Ты лепил меня годами. Ты выжигал во мне всё живое раскалённым железом. Ты отнял у меня мать. Ты отнял у меня Василису... Ты отнял у меня всё, что могло сделать меня человеком.

Я шагнул ещё ближе. Теперь между нами была только собака. Борзая смотрела на меня умными, печальными глазами, чувствуя, как рушится привычный мир её хозяина.

– Но я не позволю тебе отнять у меня остаток моей жизни, – сказал я. – Я не ты. Я не буду сидеть в этом саду, пить чай и делать вид, что всё в порядке. Я не буду уничтожать всё, что меня не устраивает.

Отец усмехнулся. Горько. Устало.

– И что ты сделаешь? Убьёшь меня? У тебя не хватит духу. Я тебя этому не учил.

– Нет, – сказал я. – Это было бы слишком просто. И слишком по-твоему. Я подарю тебе урок, отец. Я покажу тебе, что такое настоящая потеря.

Я подошёл к столу и положил ладонь на белоснежную скатерть.

– Завтра утром все узнают, – сказал я тихо, но каждое слово падало, как тяжёлый камень. – Что твоя компания разворовала бюджет государственных контрактов. Что ты экономишь на арматуре и бетоне. Что дома, которые ты строишь, могут развалиться через два года… твоя великая империя – это гнилой карточный домик. И он рухнет.

Отец замер. Чашка в его руке дрогнула, капля чая пролилась на идеальную скатерть, оставив тёмное, безобразное пятно. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то. Страх. Настоящий. Животный. Страх человека, который видит, как земля уходит из-под ног.

– Ты не посмеешь, – прошипел он, его лицо исказилось. – Это уничтожит всё. Твоё наследство. Твоё будущее. Ты уничтожишь себя. Ты сядешь в тюрьму.

– Себя я уже уничтожил, – ответил я, в моём голосе не было ни капли сожаления. – Годами. Когда слушал тебя. Когда верил тебе. Когда становился тобой. Но у меня ещё есть шанс. Она дала мне этот шанс. И я не собираюсь его упускать.

Отец сжал кулаки. Его лицо покраснело, покрываясь багровыми пятнами. Жилка на виске забилась так, что казалось, она вот-вот лопнет. Он шагнул ко мне. Быстро. Резко. Борзая вскочила, зарычала, чувствуя ярость хозяина.

– Ты щенок, – прошипел он, сплёвывая слова. – Глупый, слепой, неблагодарный щенок. Я дал тебе всё! Всё! И ты смеешь мне угрожать?!

Он замахнулся. Я перехватил его руку в воздухе. Держал крепко. Смотрел в его глаза. В те самые глаза, которых я так долго боялся, как огня.

– Ты дал мне ничего, – сказал я. – Ты дал мне только страх. И я возвращаю его тебе.

Он вырвал руку. Толкнул меня в грудь. Я отшатнулся. Он снова бросился, ослеплённый яростью. Мы схватились, как два зверя в клетке. Старый, опытный барс и молодой волк, загнанный в угол. Я не хотел его бить. Я сдерживался. Но он бил меня. По лицу. По груди. Я отвечал, блокируя удары, отталкивая его. Мы отлетели к краю двора, где заканчивалась мощёная плитка и начинался крутой, поросший травой обрыв. За ним – река. Холодная, тёмная, быстрая, вздувшаяся после дождей.

Отец, используя мой моментный блок, ударил меня костлявым кулаком в челюсть. Я пошатнулся. Оказался на самом краю. Камни посыпались вниз, в воду. Один шаг – и я упаду.

Он стоял передо мной. Тяжело дышал, хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном. Смотрел на меня, и в его глазах я вдруг увидел... то, чего никогда не видел раньше.

Панику. Настоящую, животную панику. Не за мою жизнь. За свою власть. За то, что его «создание» вышло из-под контроля и сейчас уничтожит его наследие.

– Дмитрий, – сказал он, его голос впервые за много лет дрогнул. – Отойди от края. Отойди. Мы... мы можем это уладить.

Я посмотрел вниз. На тёмную, живую воду, которая манила меня своей холодной свободой. А потом поднял глаза на отца. На этого старика, который был мне и богом, и дьяволом, и создателем, и тюремщиком.

Мои губы дрогнули в широкой улыбке.

– Прощай, отец, – сказал я.

Я раскинул руки и сделал шаг назад.