Глава 13

Яна

Смотрю в зеркало и старательно сдерживаю слезы. Белое платье в пол, в сто раз лучше, чем тогда. И, между прочим, во столько же раз дороже. Герман просто привез меня в свадебный салон и строго приказал девушкам-консультантам без платья не выпускать. Мне делали макияж и прическу дорогие визажисты, которых выбирала Мила. В общем, это настоящая свадьба. Такая, о которой я мечтала еще девочкой.

Единственное, что меня огорчает — это отсутствие мамы. И папы, наверное… Но моя обида на него слишком велика, чтобы я смогла спокойно смотреть ему в глаза.

— Ой! Мои глаза! — в комнату заходит Мила. Длинное платье из бежевых пайеток с разрезом до бедра и пышные кудри. Она — само совершенство!

— Ты чего?! — оборачиваюсь на нее.

— Ты меня ослепила, сестричка! Ты нереально красивая. Просто мисс мира! Я боюсь за брата. Ты точно не собираешься его убить одним своим видом?

— Мила, прекрати! Я и так волнуюсь! — хочу смеяться, но вырываются только нервные смешки. — Скажи лучше, как дети? Я не доверяю этим няням.

— Брось! Сейчас же перестань себя накручивать. Это дорогое агентство, и в комнате камеры стоят. Все будет хорошо!

После похищения, камеры установили везде. Не осталось ни одного темного угла. Я только рада этому. Свадьба в кафе над озером, как Герман и хотел.

— Ладно, ладно. Всё! Я готова. Наверное.

— Конечно, готова, — Мила подходит ближе и аккуратно поправляет мне локоны светлых волос. — Он ждет.

— Да, — опускаю голову, закрываю глаза и медленно вдыхаю. Резкий выдох и на выход.

На широкой террасе, над которой сплетаются сосны, создавая приятную тень, сидят гости. Скамейки расставлены так, что получается живой коридор, украшенный огромным количеством цветов. Озеро справа спокойно переливается и еле слышно шумит, разбивая легкие волны о берег. А в самом конце террасы стоит белая арка. И тут мое сердце замирает.

Шаг за шагом я медленно иду под живую музыку к нему… Герман в строгом черном костюме и бабочке сверкает глазами, полными слез. Он незаметно смахивает их, и улыбается во все зубы. От волнения и внутренней тряски мои шаги неуверенные. Но чем ближе я к любимому, тем тверже шаг. Вот я уже вкладываю руку в его ладонь. Глаза в глаза. Герман с трудом сдерживается, чтобы не потрогать меня и не заплакать. Как и я…

Мы повторяем клятву друг другу и с улыбками соглашаемся стать супругами. Я вижу только его глаза, остальное растворяется, превращаясь в размытый фон. Мое сердце впервые бьется совершенно спокойно. Мне нечего бояться, не надо куда-то бежать. Все самое нужное, важное и любимое у меня теперь есть.

Над озером разносятся крики радости, свист и поздравления. На пальцах красуются колечки. Я счастлива! Я так счастлива сейчас!

Гости, которых я почти не знаю, оказываются очень приятными людьми. Много пожеланий и подарков. Голова идет кругом. Герман не выпускает меня ни на секунду. Если не двумя руками, то одной точно придерживает. С ним я спокойна. Это удивительное и несравнимое ни с чем чувство.

— Ты так прекрасна, что я боюсь тебя отпускать.

— Я никуда не денусь, — улыбаюсь мужу и нежно целую в носик.

— А вдруг ты мое виденье? Прекрасное и сказочное, — глаза Германа покрываются поволокой, вызывая во мне трепет, проникая под кожу и оставаясь там.

— А ты не думай, — целую его в горячие губы, пока гости развлекаются на танцполе под заводную музыку.

— Так может быть… нам сбежать? — голос понижается на несколько тонов, а мое тело покрывается мурашками.

— Бежим…

Эту незабываемую ночь мы проводим в самом дорогом номере гостиницы при кафе. Мы, словно две половинки разбитой тарелки, склеиваемся и больше не желаем расставаться. Никогда…

***

Наши малыши теперь официально братья, хоть никто до этого по-другому не считал. Они давно стали одним целым. Начались дни веселые, оттого, что дети пошли. Рук просто не хватает, как и глаз.

— Хорошо, что ты согласилась на няню! — смеется Мила, распрямляя уставшую спину. Ходить гуськом за годовалым малышом — то еще веселье.

— Согласна. Они такие шустрые, что страшно становится.

Мы сидим на террасе, наслаждаясь коротким перерывом — мальчики занялись в песочнице, которая заняла место бассейна. На семейном совете было решено, что бассейн слишком опасен сейчас.

— Как мои девочки и мальчики? — из-за угла дома к нам выходит наш папочка, и всё!

— Па! Па! — крики, оры и дети полезли из песочницы, торопясь к отцу.

Это так мило... Но мы с Милой лишь устало переглядываемся и поднимаемся с шезлонгов. Пора становиться гуськом и бежать за ними.

Няни занимают мое место, а мы с Германом идем в дом.

— Хотел поговорить с тобой, — это начало меня уже волнует.

— О чем? — подхожу к холодильнику и достаю контейнер с приготовленным ужином.

— Я хочу познакомиться с твоими родителями.

Контейнер соскальзывает и падает на пол. Я резко выдыхаю. Ничто не предвещало беды…

— Яна? — Герман даже не шевелится. Ему дела нет до контейнера. — Сядь, пожалуйста, — покорно сажусь напротив него. — Ты еще не простила отца?

Отрицательно мотаю головой.

— А по маме скучаешь? Хотя не отвечай. Я это и так знаю.

Он дотягивается до моих рук и нежно обхватывает их.

— Тебе нечего бояться. Ты со мной. Я не дам тебя в обиду. Но и носить в себе этот груз не надо. Ведь твоя мама, сто процентов, скучает и ждет.

Я слушаю его и понимаю, что он совершенно прав. Абсолютно. Я и сама уже ничего не боюсь. После всех испытаний, что я прошла, я стала той, кем сейчас являюсь. И горжусь этим! Поднимаю решительный взгляд на мужа.

— Только без детей.

— Договорились! — Герман перемахивает через стол и подхватывает меня на руки. — Пока дети с нянями…

— Герман! — хохочу на весь дом, пока он уносит меня наверх. Контейнер так и остается одиноко лежать на полу.

***

Мы в пути уже час. Погода хорошая, солнечная. Прошло больше шести лет, как я ехала по этой дороге на автобусе, сбегая из родного дома. Это бесконечно долго… С каждым километром на душе становится все тяжелее.

Я не представляю, что меня ждет. Самый сильный страх — это узнать о смерти. Родители еще молодые. Но все может быть.

Не могу спокойно сидеть и постоянно ерзаю на сиденье.

— Все будет хорошо, — муж успокаивает меня, поглаживая по коленке. — Вот увидишь. Хочешь, остановимся. Кофе, мороженое, кофе с мороженым?

— Нет. Мне сейчас ничего в горло не полезет. Спасибо, — я напряженно сжимаю и разжимаю кулаки.

Мы проезжаем мимо знакомого указателя деревни. Это значит, что ехать осталось совсем недолго.

Маленький городок словно застыл, как на открытке из прошлого. Ничего нового, только краска на домах поизносилась.

— Это моя школа, — рассказываю Герману, а он специально замедляет ход. — Здесь я ходила на танцы.

— Дискотека? — ухмыляется он.

— Нет! Какое там! Это у нас под запретом было. Я училась танцевать.

— Я заметил, — Герман бережно поправляет прядь моих волос, упавшую на глаза. — Люблю тебя, помни об этом.

— Всегда, — наши пальцы переплетаются, а мы тем временем заворачиваем на мою улицу.

Пульс все больше разгоняется, барабаня по ушам. Мне не хватает воздуха. Впереди я уже вижу свой дом. Большой и красивый. Сильнее сжимаю руку Германа.

Справа мы проезжаем дом моего неудавшегося жениха — Смыкова. Он сильно обветшал. Видно, что никто в нем не живет. Причем, давно.

— Вот и мой дом, — с замиранием сердца шепчу. Громче не позволяет нервный ком в горле.

— Красивый, — Герман с интересом разглядывает постройки. Участок, как и всегда, образцовый. Все деревья и кусты подстрижены. На клумбах цветы. Вдоль дорожек милые фигурки гномиков и прочих сказочных созданий. Все как в далеком прошлом.

Герман заворачивает к дому, останавливаясь перед воротами с калиткой. Я не решаюсь выходить.

— Я рядом. Что бы ни было, — повторяет Герман и выходит на улицу.

Выдавливаю из себя нервную улыбку и следую за ним, подавая руку.

Калитка в невысоком заборе, как всегда, не заперта. Она открывается тихо, без скрипа. Из дома не доносится ни звука. Наши с Германом руки переплетаются, и мы заходим на крыльцо с высокой лестницей.

Я в нерешительности стою перед дверью. И только я тянусь к звонку…

— Яна? — мамин голос из-за спины пронзает от макушки до пяток. Дыхание сразу сбивается. Сердце бешено колотится в груди. — Детка, это ты? — мой родной, нежный голос.

Грудь тяжело вздымается, в глазах слезы. Герман сильнее сжимает мою руку, и я оборачиваюсь на голос.

Мама, моя милая мама, с тазиком рассады в руках стоит у крыльца. Худая, бледная, одни глаза остались. И те красные и выцветшие. Я не выдерживаю, и слезы фонтаном вырываются наружу. Я мгновенно оказываюсь с ней рядом, чуть не сбивая с ног.

— Мама!

— Яна!

Мы впиваемся друг в друга, словно не верим в реальность происходящего. Словно это очередной частый сон, где я плачу на ее груди, но просыпаюсь с подушкой в руках. Я сжимаю ее плечи, спину, руки, как и она меня.

— Яночка, девочка моя! — мама заходится слезами, на лице безмерная радость и облегчение. — Ты… ты… жива и здорова, — она резко теряет силы и начинает оседать.

Герман оказывается рядом и подхватывает ее под локоть. Мы усаживаем маму на скамейку у крыльца.

— Мама, мамочка… — не могу надышаться ею.

— Как же я счастлива, — она гладит меня по голове. — Я ведь не жила больше. Как ты ушла, мой мир остановился. А теперь… — она счастливо вздыхает, — ты здесь. Моя маленькая звездочка.

— Прости. Прости, мама, — голос еще дрожит от эмоций. — Я должна была раньше приехать.

— Не надо. Главное, что с тобой все хорошо. Остальное не важно. Я всегда верила в тебя, солнышко мое.

— Отец? — вглядываюсь в ее глаза, предугадывая ответ. Она печально опускает голову, и у меня внутри все затихает. — Жив?

— Жив, — быстро рапортует мама, и меня отпускает. — Он приболел сильно. Сердце начало сдавать. И другие болячки полезли.

— Из-за меня?

— Нет! Яна, ты наш ребенок. Он болен из-за себя. И только. Ты тут совершенно ни при чем.

— Он дома?

— Дома… мы не общаемся с ним уж несколько лет. Пойдем? В дом?

— Пойдем. Обязательно. Но сначала познакомься с моим мужем, — я поворачиваю голову назад. Герман все это время тихо стоит за скамейкой. Он подходит ближе и берет меня за руку.

— Герман. Мне очень приятно с вами познакомиться, — он прикладывает руку к груди и кланяется. Мама держится за сердце, на лице восторг и изумление. Она смотрит на него, потом на меня.

— Здравствуйте, Герман. Вы не представляете, как мне приятно! — и наконец я слышу ее смех. Словно звоночек. Приятный и родной. Я присоединяюсь к ней, мы плачем и смеемся одновременно.

В доме тихо. Только из дальней комнаты, где раньше был кабинет отца, доносятся звуки телевизора.

— Теперь там его комната, — говорит мама и направляется на кухню. — Я приготовлю поесть. Вы голодные, наверное, — она явно не хочет его видеть. Мама бросает взгляд на наши сплетенные руки и спокойно уходит с улыбкой.

Перед дверью в комнату выдыхаю и закрываю глаза. В голове звучат слова Германа: «Что бы ни было». Я чувствую рядом его сильное плечо и открываю дверь, постучавшись.

В кабинете, на расстеленном диване, полулежит мой папа. Но совсем уже не тот. Совершенно седые волосы… он похудел килограммов на сорок. Папа медленно поворачивает голову и замирает.

Я готова ко всему. Но в первую очередь, к прощению. Даже если выгонит, как обещал. Стою и жду.

Папа садится и берет со стола очки. Он поднимается с трудом, хватаясь за сам диван, потом за стол. Медленно, но верно, он приближается. И когда до меня остается рукой подать, он останавливается.

Папины глаза бегают по мне, рассматривая от макушки до ног. Брови поднимаются все выше, создавая волны морщин на лбу. Он замечает, что моя рука крепко и спокойно лежит в большой ладони Германа. Его взгляд возвращается к лицу. Мы смотрим друг на друга глаза в глаза.

Папа делает шаг, еще шаг. Зажмуриваюсь… а он обнимает меня... Крепко, сильно сжимает. Я чувствую, как сильно надувается его грудь и, с выдохом, он начинает плакать. Очень тихо. Пряча свое лицо в моих волосах. Впервые! Впервые за мою жизнь, он обнял меня! Слезы горячим потоком стекают по моим щекам. Трудно дышать от эмоций, слезы душат.

— Прости… — шепчет мне на ухо. — Прости, дочка. Я был таким идиотом. Все бы отдал, чтобы исправить эту ошибку. Я виноват… во всем виноват. Прошу, — он берет меня за плечи и всматривается в лицо, — прости меня.

В душе, с громким треском и землетрясением, разрушается огромный камень, который я так долго носила в себе. Он рушится и падает, давая мне возможность вздохнуть.

— Прощаю, — улыбка расползается по лицу, и я крепче обнимаю отца, смахивая слезы радости.