Глава 22. Манипулятор и куколка

— И как здоровье моего зятя?!

Это первое, что я слышу от мамы, едва переступив порог родного дома — вместо обычного «как доехала, кушала ли сегодня?». Отвечаю с иронией:

— Здравствуй, мама, я тоже очень рада тебя видеть!

— Да-да! — выпаливает та невпопад. — Как там господин Чэн? Очень пострадал? Может, нужна хирургическая или пластическая операция? Ты ему скажи — мы всё оплатим!

Вопросительно вскинув брови, смотрю на маячащего за ее спиной секретаря. Захария опускает глаза. Поня-ятно…

Обнимаю матушку.

— Успокойся, твой драгоценный господин Чэн отлично себя чувствует, выписался из больницы сразу же, вчера даже заезжал ко мне на работу. Так и будешь держать собственную дочь на пороге?

— Ох нет, конечно, заходи скорее, милая, тетушка уже на стол накрыла, но я так расстроилась, когда секретарь Лэй мне рассказал об этом! Правда, уверяет, что бедняжка отделался только синяками и ушибами. Я решила собрать в больницу фрукты и сладости, а он уже выписался? Может, положим его обратно, как думаешь? В клинику получше? Пусть его хорошенько обследуют, а то ведь бывают такие коварные травмы, вдруг потом в семейной жизни проявятся?..

Я обнимаю ее, ненавязчиво подталкивая к утренней столовой, из которой уже доносятся умопомрачительные запахи.

— Мама, не волнуйся так! Он молодой крепкий мужчина, что ему какие-то ушибы! — Почти дословно цитирую самого Чэна. — Это во-первых. Во-вторых, он мне не жених, а значит, и не твой зять. Посторонний человек, понимаешь?

— Но…

— Но чтобы ты успокоилась, обязательно расскажу ему о твоем щедром предложении. М-м-м, чем таким вкусным собираешься меня сегодня угостить?

Матушка тут же переключается на привычный сценарий «накормить до отвала оголодавшую кровиночку», а я посылаю секретарю многообещающий взгляд: «Ну ты у меня еще получишь!»

Надо отдать Захарии должное: он не пытается ускользнуть из дома под каким-нибудь благовидным предлогом, а храбро отыскивает меня в моей собственной комнате. Я редко захожу сюда, разве только что-то забрать; слишком уж много она хранит тяжелых воспоминаний. В спальне убираются, проветривают, ничего не трогают, все остается, как в тот день, когда я переехала из родного дома. Комната не меняется, хотя ее хозяйка изменилась. Надеюсь — очень сильно.

Аккуратный стук в дверь, долгая выжидающая пауза.

— Входи, Захария, — приглашаю я. Сижу на кровати, вертя в руках старую рукотворную куклу. Лет до пяти я засыпала, лишь уложив ее рядом на подушку. Да и в десять тоже. А в пятнадцать, решив наконец расстаться с детством, засунула (но не выкинула!) вместе с другими игрушками в коробку и отправила в чулан. Кто-то нашел- откопал ее, постирал или отдал в химчистку: вышитые глазки и ротик яркие, цвет личика бело-розовый… По-южному смуглая няня Ван, сделавшая для меня эту куклу, всегда восхищалась моей светлой кожей и большими (по ее меркам) глазами.

Я поднимаю взгляд: секретарь в почтительном ожидании застыл на пороге.

— Захария, — говорю ровным голосом. — Я тобой очень сейчас недовольна.

— Мне жаль это слышать, — также ровно отзывается Захария.

— Для чего ты рассказал маме о нападении на Чэна Маркуса? Ты же знал, как она отреагирует!

— Извините, госпожа Эбигейл. Я не хотел расстраивать вашу матушку. Просто госпожа Мейли желает знать, как продвигаются ваши отношения с господином Чэном, и вчера…

Я отбрасываю куклу на кровать.

— И что, ты всегда отвечаешь на все мамины вопросы?!

На лице Лэя не шевелится ни единый мускул.

— Простите, госпожа Эбигейл, но ведь я ее секретарь!

— Поня-ятно, — протягиваю я, чтобы удержаться от слов, о которых потом пожалею. Неужели все эти годы он докладывал о наших проделках и тайнах, которые мы считали надежно спрятанными от посторонних глаз? Ведь мы трое советовались с Захарией и в том, с чем никогда не пошли бы к родителям…

А Лэй нам не друг, не доверенное лицо и даже не хороший знакомый.

Наемный работник. Личный секретарь мамы.

«Ну и кто в этом виноват? — кряхтит моя внутренняя старушка. — Он никого не обманывал, пытаясь выведать то да сё. Сами же неслись к нему со своими «то и сё»!»

Словно подслушав мои противоречивые мысли, Захария продолжает так же ровно и вежливо:

— В свое оправдание могу сказать, что без конкретно заданного вопроса я госпоже ни о чем не рассказываю.

Да уж, исполняй Захария роль постоянного шпиона, нас наказывали бы через день да каждый день! Но не успеваю я с облегчением выдохнуть и укорить себя за несправедливые мысли, как секретарь все портит, невозмутимо продолжая:

— Это не касается обстоятельств и людей, которых лично я считаю опасными, угрожающими здоровью и благополучию молодого господина и молодых барышень.

Вот же!..

Лэй по-прежнему стоит неподвижно, наблюдая через приспущенные ресницы за моим рассерженным приближением.

— И какие же у вас критерии, господин секретарь? — интересуюсь ядовито, останавливаясь прямо перед ним. — Может, вы и моих бывших женихов считали опасными и недостойными?

— О нет, отчего же, директор Браун был очень достойным человеком!

Про Дина он этого не говорит, отмечаю машинально. Значит, как и Чэн, считает моего первого жениха… не буду уточнять, кем именно! Спрашиваю на пределе спокойствия:

— И как связаны моя безопасность и нападение на Маркуса? Он ведь тогда находился в Гейланге, в трех районах от моего дома!

— Ваши родители должны знать, что господин Чэн — не самая лучшая партия для их дочери, — не моргнув глазом, заявляет секретарь. — Если уж он связан с криминальными разборками…

Я в бессильном изумлении всплескиваю руками.

— Захария, да ты у нас просто серый кардинал какой-то! С каких пор ты принимаешь решения за меня и за моих родителей?!

— Наверное, с тех самых пор, когда вы, точнее, ваш отец, наняли меня для контроля за вашей матушкой, — говорит Лэй. — То есть все согласились, что именно я решаю, что для нее будет лучше.

В голосе его мне чудится насмешка. Но, конечно, только лишь чудится, ведь секретарь смотрит на меня обычным серьезным взглядом.

— Хм, а я ведь иногда подумывала, что ты слишком уж… широко понимаешь интересы моей матери. Контроль теперь распространяется и на меня? Захария, а ты не заметил, что я давно уже взрослая и самостоятельная?

Секретарь слегка наклоняет голову набок. Спрашивает с подчеркнутым интересом — а вот тут ирония в голосе становится очевидной!

— И вы всегда принимаете взрослые, разумные и взвешенные решения?

На что это он сейчас намекает?

— Не всегда, — соглашаюсь я на пределе спокойствия. Лэй явно пытается увести меня от конкретной сегодняшней ситуации в дебри психологических заморочек, а проще говоря — заболтать. — Есть множество поступков, которые меня не красят, которых я стыжусь, таких, что вообще стараюсь не вспоминать… Как и любой другой человек. Даже такой непогрешимый и разумный как ты, Захария. Но из этого вовсе не следует, что кто-то без моего ведома имеет право влиять на мою жизнь, уверяя, что так будет лучше. Поэтому очень тебя прошу: впредь…

Секретарь — неслыханное дело! — перебивает меня:

— Я лишь хочу оградить вашу семью и вас саму от новых неприятностей. Новой трагедии.

Как обухом по голове!

— То есть ты уверен, что трагедия обязательно случится? — спрашиваю через паузу. Обычно секретарь всегда учтиво опускает взгляд, но сейчас отвечает таким же прямым и долгим.

— Вы ведь и сами так думаете, Эбигейл.

Я уже бросила перед собой притворяться — да, боюсь. Но когда то же самое повторяет человек, которому ты привык верить, на чье мнение всегда полагался… Я опять чувствую себя слабой, испуганной и беззащитной. Отхожу и сажусь на кровать. Говорю уже без прежнего напора:

— И все же, Захария, прошу запомнить: своей жизнью, своими решениями, выбором, правильным или неправильным, распоряжаюсь я сама. Не мама. Не отец. Не, тем более, ты. Я! Тебе это понятно?

Секретарь кивает и тут же спрашивает с невиданным упрямством:

— Так вы все-таки собираетесь заключить брак с господином Чэном?

Окажись здесь Маркус Чэн, я бы вышла за него просто молниеносно — просто от злости.

— Если тебя это так волнует, ты будешь первым, кому я сообщу о своем решении!

— Как скажете, госпожа Эбигейл. Я могу идти? — Секретарь кланяется, поворачивается и приостанавливается, завидев куколку, которую я вновь машинально взяла в руки. Приглядывается, и — опять же немыслимо! — без моего приглашения входит в комнату. Спрашивает совершенно другим тоном: — Куклу, случайно, не няня Ван подарила?

— Эту-то? — верчу я в руках игрушку. — Она самая. А как ты догадался?

Секретарь медлит, внимательно разглядывая куклу.

— Насколько я помню, няня была с южных провинций?

— Кажется, да. А что?

— Знакомый тип вышивки. На юге живы старинные традиции заговоров на детские вещи с помощью вышивок и рисунков: на одежде, посуде, игрушках. Слышали о древней обережной магии? Например, о заговорах от тигров-людоедов, злых духов, смертельных поветрий типа оспы?

— Ох ты, — я верчу в руках куколку. — Никогда бы не подумала! Вот эти узоры на платье, да?

— В том числе, — соглашается Захария и, не меняя тона, продолжает: — А еще некоторые такие символы указывают, что данный конкретный ребенок берет на себя беды и грехи своей семьи или даже целого селения.

— То есть?

— Как в сказках отдают дракону прекрасную деву, чтобы тот не разорял город, — поясняет секретарь. — Или прогоняют в пустыню так называемого козла отпущения. То есть фактически обрекают ребенка на смерть. Иногда просто-напросто отправляют его в лес, где он гарантированно погибнет от голода, диких зверей, ядовитых змей… Особенно, как вы понимаете, такое было распространено в отношении ненужных вторых-третьих дочерей. Причем традиции сильны до сих пор: несколько лет назад судили жителей деревни, которые проделывали такое регулярно — а то как-то слишком тяжко им в последнее время живется…

Старая кукла уже не кажется ностальгически милой. Секретарь говорит извиняюще:

— Няня Ван, по рассказам, приехала в Сейко на заработки совсем юной и совершенно неграмотной. Понятно, что такие выходцы из глухих деревень очень недоверчивы, суеверны (Я невольно вспоминаю некоего выходца из Хванджи, утверждающего обратное), и пытаются внести свои обычаи и в городскую жизнь. Так им спокойнее, понимаете?

Рассматривая, кручу куклу: всегда считала ее богато вышитое платье очень красивым, но никогда не подозревала, что эти узоры могут что-то значить…

— Захария, ты что, думаешь?.. — Я даже протягиваю ему игрушку. Секретарь всматривается, заметно избегая касаться куклы, даже руки складывает за спиной. Резюмирует честно:

— Я не уверен. Не настолько тщательно изучал традиции и духовные практики южных регионов, так, лишь по самым верхам прошелся. Поэтому не уверен, что такие символы и в таком сочетании означают. Но вот этот, — он указывает пальцем, — явно знак черной судьбы.

Растерянно гляжу на черные нити с множеством выступающих над тканью узелков: напоминают какой-то недописанный иероглиф… или стилизованных пауков. Захария продолжает:

— Няня Ван не была шаманкой, вот это могу утверждать совершенно точно, хотя застал ее уже в глубокой старости. Когда невежественный человек берется за то, смысла чего не понимает… — Секретарь пожимает плечами. — Скорее всего, она желала вам только добра. Искренне пыталась защитить так, как она думала, это делают на ее родине.

Я очень аккуратно кладу игрушку на кровать — подальше от себя. Говорю с нервным смешком:

— Захария, ты же сам сказал, проклятий не существует!

— Простите, госпожа Эбигейл, но я говорил не так! — живо возражает секретарь. — Я говорил лишь, что не вижу на вас «свадебного» проклятья. А в проклятья я как раз верю…

— Тогда ЧТО это? — Я киваю на нянин подарок. — Как оно действует на меня или окружающих?

— Кто знает? — задумчиво произносит Захария. — Но на вашем месте я оставил бы эту вещь здесь или вообще выкинул… О, извините за непрошеный совет, миз Мейли, вы же только что запретили вмешиваться в вашу жизнь!

Метнув на прощание в меня эту ядовитую реплику, секретарь мамы кланяется и уходит.

* * *

Некоторое время мы с куклой смотрим друг на друга, я задумчиво, она — щурясь в своей вечной широкой улыбке. Что за вред ты несешь, моя маленькая и верная, как я считала, подружка? Неуловимый, невидимый, до поры до времени неощутимый — как жесткое рентгеновское излучение? Или Захария с его шаманским наследием слишком уж зациклен на поисках тайных знаков и смыслов, неведомых обычным людям связей и влияний? Няня Ван, понимала ли ты, что делала, мастеря игрушку для одной капризной «светленькой» девочки?

— Милая?

Я вздрагиваю, прерывая грозящие затянуться «гляделки» со старой куклой. В комнату входит мама.

— Что сидишь здесь одна-одинешенька? — Родительница улыбается так, что становится понятно — чем-то смущена, но одновременно и настроена решительно. Садится, небрежно откидывая в сторону куклу (я даже слегка вздрагиваю). — Когда Захария вчера сказал, что приключилось с твоим… нет-нет, просто с господином Чэном, я решила кое с кем посоветоваться и…

— И? — подбадриваю я. С кем, интересно? С каким-нибудь дорогим заграничным пластическим хирургом? Не хочется иметь уродливого зятя?

— Вот. — Родительница выкладывает длинный конверт на покрывало между нами.

— Что это? Деньги? Мама, я же сказала, с Чэном все в порядке!

— Это амулет.

— Амулет?

— Да. — Мама оглядывается, как бы удостовериться, что нас никто не подслушивает. Некому: в спальне только мы.

И кукла.

Но родительница все равно придвигается поближе и шепчет заговорщицки:

— Самая лучшая, самая сильная, самая опытная в городе гадалка…

— О боже! — стонаю я. — Мама, не-ет…

— Что «нет»? Просто сунешь господину Чэну в карман, а еще лучше куда-нибудь в портмоне или в чехол телефона запихни, чтобы талисман всегда был при нем. Шаманка уверяет, гарантированно защитит от всех негативных духовных воздействий!

Закатываю глаза: да вы с Захарией сговорились сегодня, что ли?!

И тут до меня доходит. Смотрю на матушку пристально: не от злых людей, болезней, разорения или просто неудач — «духовных воздействий»? То есть… от проклятий?

Спрашиваю с расстановкой:

— Мама? Ты хочешь защитить Чэна — от меня?

Родительница бегает глазами. Бормочет:

— Милая, ну что ты такое говоришь?! Как ты вообще можешь ему навредить? Ты на это просто неспособна, ты же моя доченька, я ведь знаю тебя лучше всех!

Очень в последнем утверждении сомневаюсь. Спрашиваю напрямик:

— Мам, ты веришь в мое свадебное проклятье?

— Ну что ты! — чересчур поспешно отрицает матушка. — Конечно, нет! Нет на тебе никакого проклятья! Всё это злые сплетни завистников!

То-то она после всего случившегося из храмов, молитвенных домов и гадательных салонов не вылезала! Странно, что Захария, обычно ограничивающий безудержную щедрость родительницы, тогда совершенно безропотно отстегивал крупные суммы на пожертвования и вознаграждения священникам, монахам и шаманам. Или он тоже врет, что не верит в мое проклятье?

— Дочка, просто ты немножко… — мама подбирает слова, — …слегка невезучая. Совсем чуточку.

Очень хочется с сарказмом подтвердить: немножко, ага! Самую малость. Впрочем, по сравнению с Дином и Алексом — да. Им не повезло куда больше.

— Так что амулет просто на всякий случай, понимаешь? Ты ведь отдашь его господину Чэну? — Мама умоляюще складывает перед грудью пухлые ручки, в подведенных глазах набухают слезы. — Ну пожалуйста!

Возвращаясь из родительского дома, я давно уже привычно обнаруживаю в своих вещах, сумке, подкладке одежды рукописные амулеты с охранными иероглифами и вообще неизвестными мне и науке загадочными знаками. Поначалу я с раздражением комкала и выкидывала их в мусор, еще и выговаривала — ну что ты мне всякую макулатуру подкидываешь! Но со временем смирилась, оставляю в сумочке хотя бы один: мне это ничего не стоит, а маме так спокойнее. Со вздохом беру и чэновский конверт: так ему и надо! Заверяю:

— Передам обязательно.

Мама мгновенно расцветает, кидается обниматься.

— Вот и молодец, умница девочка! И насчет пластического хирурга не забудь спросить! Жених моей красавицы доченьки тоже обязательно должен быть красивым!

Закатываю глаза.

— Всенепременно спрошу!

* * *

Обнаруживаю куклу няни Ван, когда разбираю мамины «гостинцы» у себя дома. От неожиданности даже непроизвольно отбрасываю игрушку в сторону. Хоть убей, не помню, чтобы с собой забирала! Она что, сама забралась ко мне в сумку?! Не спуская с валяющейся на полу игрушки настороженного взгляда, набираю маму.

— Та старая куколка? — переспрашивает родительница бодрым голосом. — Это я ее тебе положила, думала, ты собиралась взять и забыла… Что, надоело спать одной? А я давно говорю: давай-ка скоренько выходи замуж, будет у тебя в постели живая горячая игрушка и во весь рост! Ха-ха-ха!

Чувствую себя параноиком, но все же спрашиваю, откуда она взялась в моей комнате, ведь давно уже лежит в чулане с остальными игрушками, которые пожалели выбросить или отдать на благотворительность.

— А разве это не ты ее достала? — удивляется матушка. — Может, Роксан опять шалит? Погоди, я спрошу…

Слушаю неразборчивые голоса, потом мама возвращается.

— Оказывается, тетушка Ким наткнулась на куклу рядом с кладовкой. Решила, ты разбирала старые игрушки, вот и отнесла к тебе в спальню. И постирала еще, мол, вся серая от пыли была!

Фу-ух! Всё так просто! А я-то (не без помощи Захарии) нафантазировала невесть что…

С сомнением смотрю на игрушку. Та отвечает неизменной улыбкой — в детстве при одном взгляде на веселое личико любимой куклы всегда поднималось настроение, а теперь ее улыбка кажется скорее ухмылкой, причем недоброй. Да и взгляд постоянно притягивает вышивка-дорожка из черных «паучков».

Выкинуть, что ли? Не тащить же обратно это старье, в конце-то концов!

Несу игрушку к мусорному ведру, но все медленнее, потом и вовсе останавливаюсь в раздумье. Как-то это нехорошо… нет, не по отношению к кукле, конечно! К няне Ван. Она же старалась, мастерила, вышивала… Ну и что, что южный узор якобы кличет беду — ведь все мое сознательное детство ничего страшного со мной не случалось.

— Ладно! — объявляю я строго. — Остаешься у меня на эту неделю, не больше! В выходной отвезу обратно домой, поняла?

И водружаю куклу на спинку дивана.

Как хорошо, что мои студенты этого не слышат!

Долго лежу в постели, таращась в полосатый потолок — фонарь во дворе просвечивает и через жалюзи.

Сегодня день неприятных открытий: любимая старая кукла оказалась опасной игрушкой, а мамин секретарь — хитрым манипулятором.

Конечно, мы знали, что Лэй редко идет на прямой конфликт с хозяйкой, ищет обходные пути, способы, чтобы та сама изменила свое решение, и всегда только приветствовали его дипломатичность, ведь всё во благо матушки, а значит, и семьи! Но что Захария косвенно, и возможно, не первый раз пытается повлиять и на жизнь ее детей…

Надеюсь, он все-таки меня услышал сегодня! Я всегда уважала его, ценила, не ругалась всерьез, не прибегала к последнему аргументу: ты наемный работник, а значит, должен делать, как я говорю!

Вспомнив еще об одном, настоящем последнем аргументе, морщусь, как от занывшего зуба. Отец не выносит, когда оспаривают или критикуют его решения, а секретарь, хоть и косвенно, это сделал: счел одобренного им жениха неподходящим и подозрительным, и даже попытался подвести к этой мысли и матушку… Нет уж, постараемся обойтись без отцовского влияния!

И какие следующие открытия готовит жизнь?

Например, что Маркус Чэн рвется жениться на мне с какой-то коварной целью?

Или наоборот безо всякой цели, лишь исключительно по большой и светлой любви?

Некоторое время серьезно взвешиваю эти версии и отбрасываю обе, как невозможные.

Бред ведь!

Полуночный.