Глава 37

Маркус

Девушка рядом со мной на постели беспокойно хмурится во сне, ворочается время от времени, отталкивает своими хрупкими ладошками, упираясь мне в бок и прогоняя дрему, а иногда, наоборот, трогательно жмется к моему плечу, обхватив обеими руками. Да… Сколько лет я уже ни с кем не спал в одной постели… Теперь близость женского тела вызывает во мне давно забытые ощущения и эмоции. Жена… подумать только… Эта маленькая изящная, бледная до синевы человечка моя жена. И выхода-то нет совершенно. Теперь я уже с ней связан точно намертво. Древние ведьмы знали, что делали. К счастью подобная магия уже давно запрещена, и уж тем более, заклинания на крови…

В голове вихрем проносятся воспоминания, как она появилась прямо посреди зала, когда мы с Колом обсуждали какую-то стратегически важную деталь. Теперь уже и не вспомню какую. Остались лишь ощущения, которые возникли при взгляде на тоненькую, закутанную в какие-то невообразимые лохмотья, девичью фигурку. В сердце будто всадили огромный ржавый крюк и провернули, несколько раз.

Маленькая худенькая девчонка с огромными испуганными глазами вызвала одно лишь желание — заключить ее в объятия и защищать до последней капли крови. И только когда мне удалось оторвать взгляд от ее невероятных глаз и заметить на голове проклятый венец, я понял всю сложность ситуации — это лишь хитрый спланированный ход короля Роверта. Ведь что может быть унизительнее для будущего правителя Ньелокара, чем связать свою жизнь с человеческой оборванкой?

Тогда пришло понимание, что ее невинный взгляд, испуганный вид, жалкий и какой-то даже беззащитный, не что иное, чем мастерская игра. Вот тогда захотелось испепелить ее на месте. За то, что пробудила во мне эти чувства, за то, что участвовала в этой грязной игре, за то, что мне, несмотря на все понимание ситуации, по-прежнему хотелось прижать ее к себе и защищать… защищать даже от своих. Такие чувства невероятно пугали. Пугало то, что ради этой замухрышки я готов пойти даже на предательство, пойти против своего короля, родного брата, и уничтожить весь Ньелокар. Жуткие противоречия выворачивали наизнанку, заставляли пылать яростью и срываться на всех. Не помогло ни то, что я ограничил общение с женой по максимуму, ни ее ссылка в Сильбавер.

Кто знает, может потому и решающая битва произошла настолько быстро и была столь стремительной.

Кинувшись в гущу схватки, не взирая на катапульты, я сжег почти половину вражеского войска, заставив жалкие остатки людишек в страхе бежать. Оружие, изобретенное и проданное оборотнями не помогло ни Роверту, ни его прихвостням. К тому же волчьи дети нам тоже продали множество любопытных и весьма действенных изобретений.

Оборотни весьма успешно играли на двух фронтах, в желании под шумок вернуть себе захваченные людьми лет этак тысячу назад, земли — жалкий участок холмистой местности, который имел для перевертышей особое сакральное значение. В отличие от людей, чей век так короток, как и их скудная память, драконы и оборотни помнят долго личные обиды и унижения.

А потом пришло то письмо. От Дедерика — скользкого управляющего, который мне никогда не нравился. Он служил еще моему брату, и я подумывал заменить неудовлетворяющего меня работника. Но началась эпидемия, а потом война и стало не до того. Тем более что Сильбавер худо-бедно существовал, в отличие от других поместий, которые были полностью разорены.

Это письмо заставило все внутри одновременно похолодеть и запылать огнем. Развороченный кабинет, треснутый массивный письменный стол, разбросанные карты и книги. Не знаю, от чего я злился больше, от того, что ее тело принадлежит другому, или от того позора, которым покрылось мое имя. Ярость подпитывали еще и неутешительные вести от брата Сильвестра. Ему остались считанные дни, он жаждал познакомиться с моей женой и торопил с наследниками. И имел на это весьма уважительные причины — из рода Вейланд скоро останусь один лишь я… А если погибну на войне, то страна и вовсе будет “обезглавлена”.

Эти два фактора и побудили меня срочно сорваться в Сильбавер. И вот теперь я тут, и буквально кожей чувствую страх своей жены, мне совершенно не нужно для этого быть эмпатом, как Кол. Трудно не понять, что это я причина ее страха. Хоть логика мне подсказывает, что так и нужно, пускай боится, тогда ведь не посмеет предать. Но глубоко в душе я чувствую, что совершенно не хочу, чтоб эта девочка каждый раз замирала в ужасе, когда меня видит, совсем не хочу. Я хочу, чтоб она верила мне и доверяла, согревала своим теплом мое заледеневшее сердце. Только разве могу я настолько доверять человеческой женщине?

Я смотрю на ее бледное лицо, в темноте кажущееся еще бледнее, полупрозрачную кожу, голубоватую венку на виске, трепещущие во сне длинные ресницы и огромные круги под глазами. Девчонка явно не отдыхала тут. А руки… руки у нее не такие, какие должны быть у настоящей леди, несмотря на изящные пальцы и тонкие запястья.

Внутреннюю кожу ладоней покрывают грубые мозоли и порезы, а тыльная сторона сухая и обветренная. Не может быть, чтоб эта хрупкая девочка не только придумала план, как прокормить жителей замка и деревни, а еще и работала наравне со всеми? В такое трудно поверить. Но и Одила, и Жимс в один голос мне твердят, какая чудесная у них герцогиня и как много она трудилась на благо замка. Только зачем? Зачем Сабина это делала? При том содержании, которое я ей выделял, она бы ни в чем не знала нужды.

Не могу поверить, что среди людей могут быть благородные и честные.

Осторожно откидываю прядь темно-шоколадных волос с ее лба и вглядываюсь в знакомые и одновременно незнакомые черты.

Внезапно Сабина начинает слишком часто дышать. Я вижу, как быстро бегают под тонкими веками ее глаза. Ресницы трепещут, словно крылья бабочки, а грудь вздымается часто-часто. Ее тонкие пальчики внезапно обхватывают мое запястье с необычайной силой.

— Не надо, — шепчет она сквозь сон. — Прошу… Не делай мне больно!

Тихий жалобный всхлип срывается с ее губ, и от этого звука у меня буквально все внутри сжимается.

— Прекрати, Олег… Прекрати, не надо! — стонет она, мечась по кровати, и я всерьез боюсь, что она упадет на землю и переломает себе кости.

Сгребаю бьющееся в припадке тело в охапку, прижимаю к своей груди, чувствуя под руками тонкие ребра, выпирающие сквозь кожу, хрупкие жемчужинки позвонков.

— Нет… Нет, — стонет она мне в рубашку. — Я сделаю все, что ты хочешь. Я буду послушной. Пожалуйста, Олег, не надо плетки, не надо. Я буду послушной.

Ее плечи содрогаются в рыданиях, а я не знаю, что делать — разбудить ее, прервав кошмар, но тогда у нее снова разболится живот, или позволить дальше спать, исцеляясь во сне.

Не найдя другого выхода, принимаюсь осторожно поглаживать ее узкую спину, стараясь успокоить, и неожиданно для себя начинаю петь старую колыбельную, которой нас с братьями в детстве усыпляла мама. Девушка в моих руках затихает, едва слышно шмыгает носом, и я чувствую, как расслабляется под моими ладонями ее спина, а дыхание становится ровнее…

Что ж… неожиданно… Теперь понятно, почему она от меня шарахается, как от огня. И хоть стоит всегда, гордо задрав подбородок, и упрямо смотрит в глаза, но неясный затаенный страх в ее взоре не способна скрыть напускная бравада. Кто же такой этот Олег?