29. Это было недавно, это было давно…

Наши дни

— Ну, и зачем мы сюда припёрлись? — Настя зябко поёжилась и откровенно зевнула. — Ничего интересного: ночь, улица, фонарь, аптека. А мне завтра, между прочим, в школу рано вставать, — ехидно напомнила она. — Режим нарушаем!

Андрей словно не слышал её. Он стоял, заворожённо таращась на занесённую снегом скамейку, освещённую тускловатым светом уличного фонаря.

— Тут… — наконец смог выговорить он, переводя взгляд на дочь, — на этом самом месте… двадцать шесть лет назад мы познакомились с твоей мамой.

Настя притихла и тоже уставилась на скамейку, словно пытаясь отыскать там следы присутствия человека, которого уже не было на этом свете.

— Двадцать шесть лет? Так давно? — с сомнением протянула она.

— Ну да, — кивнул Андрей. — Тогда мы с ней были немногим старше, чем ты сейчас… Я ещё и года не прожил в Москве — наивный, амбициозный, нищий восемнадцатилетний пацан, мечтающий о славе. А Ника была первокурсницей и приехала посмотреть на новогоднюю Москву. У неё украли сумку с обратным билетом на поезд и кошельком. Она сидела вот здесь и рыдала, — он снова посмотрел на скамейку с таким выражением, словно тоже надеялся увидеть там призрак юной Ники.

— И вы, конечно же, по-рыцарски предложили ей свою помощь? — подсказала Настя с показным равнодушием, но на самом-то деле — он это видел! — жадно внимая каждому его слову.

— Конечно, — Андрей улыбнулся. — Она с первого взгляда сразила меня наповал! Я хотел выглядеть в её глазах настоящим героем-спасителем. Купил для неё билет практически на последние деньги.

— Мама… мама мне ничего про это не рассказывала, — тихо призналась Настя. — О том, где и когда вы познакомились, как влюбились друг в друга…

Андрей уже понял, что Ника в принципе избегала любых разговоров о нём, словно боялась ненароком вызывать у дочери интерес.

— А вообще это мой любимый московский район, — предусмотрительно сменил тему он и приглашающе махнул рукой, предлагая Насте пройтись. — Патриаршие пруды. Патрики… Именно здесь, именно отсюда началась моя жизнь в столице. Несколько лет я снимал комнату у замечательной бабушки с пятью кошками.

— Пятью? — фыркнула Настя, шагая рядом. — Старуха была совсем ку-ку?

— Долгое время она была единственным по-настоящему близким мне человеком в Москве, — не слушая, задумчиво отозвался Андрей. — Инесса Ивановна относилась ко мне, как к родному.

— Боже, ну и имечко! Как из исторического сериала, — фыркнула Настя, а затем осторожно уточнила:

— А что с ней случилось?

Он вздохнул.

— Ей было уже много лет. К тому же, слабое здоровье…

— Умерла? — понятливо спросила она.

Андрей кивнул.

— До сих пор не могу до конца простить себе её смерть.

Настя округлила глаза.

— Почему?!

— Я тогда был на своих первых в жизни гастролях на юге. В ту самую ночь, когда… когда это случилось, она пыталась дозвониться до меня. А я тупо пропустил её звонок. Не услышал. Не ответил, — Андрей благоразумно умолчал о причине, по которой он не мог отвечать на звонки в ту проклятую ночь.

— Когда я вернулся домой, она лежала в прихожей… рядом с телефоном… уже мёртвая, — он прикрыл глаза, пытаясь прогнать одно из самых страшных в своей жизни воспоминаний. — Я не знаю, почему Инесса Ивановна позвонила именно мне. Возможно, если бы она набрала номер “скорой”, они бы успели… а я — не успел, — докончил он почти шёпотом.

— Вы не виноваты, — убеждённо произнесла Настя. — Вы бы всё равно ничего не смогли сделать за тысячу километров от Москвы.

— Этим и успокаиваю свою нечистую совесть, — невесело усмехнулся он. — Но, знаешь, на душе всё равно до сих пор паскудно.

— А кошки? — с любопытством спросила Настя. — Что с ними стало?

— Ой, там целая история. Инесса Ивановна написала на моё имя завещание, в котором оставляла мне свою квартиру.

Настя восхищённо присвистнула.

— Фигасе, вот это свезло!

— Я отказался, — спокойно сказал Андрей.

Дочь посмотрела на него, как на полного дебила.

— Чего-чего вы сделали? Отказались?! От хаты в историческом центре Москвы?!

— У Инессы Ивановны были кровные родственники. Они давно точили на меня зуб и по-любому стали бы оспаривать завещание, затаскали бы меня по судам… Можешь считать, что мне просто не позволила совесть.

— Не совесть, а глупость! — Настя закатила глаза.

— Возможно, — он пожал плечами. — Короче, я собрал свои вещи и съехал. А кошки… кошек родственнички просто выкинули на улицу. Они им были не нужны. Я, к сожалению, узнал об этом случайно, от бывшей соседки, да и то слишком поздно. Кошки были совершенно не приспособлены к жизни на улице. Рыжую Люсю и белую Бусю растерзали собаки. Трёхцветную Кусю забрала себе та самая соседка. Чёрная Туся просто пропала, я так и не смог её найти, хотя расклеил объявления по всему району. Зато серую Мусю я забрал с собой на съёмную квартиру. Она прожила у меня ещё четыре года, а потом умерла от старости.

— Куся, Муся, Пуся, Дуся… у меня сейчас голова взорвётся, дурдом какой-то, — проворчала Настя, но он заметил, как подозрительно заблестели у неё глаза.

— Зайдём? — Андрей кивнул на дверь какого-то кафе, на окнах которого зазывно мерцали разноцветные электрические гирлянды. — Выпьем горячего чая или безалкогольного глинтвейна, чтобы согреться.

Он думал, Настя откажется, а она даже обрадовалась его предложению. Андрей не хотел тешить себя иллюзиями, что ей нравится проводить время в его обществе… скорее уж, девчонка действительно просто замёрзла. Но всё равно это была его маленькая победа.

Глинтвейн на вишнёвом соке оказался очень вкусным, с нотками апельсина и корицы. Настя с явным удовольствием выдула полную кружку и тут же попросила ещё.

— Только смотри, не описайся, — машинально пошутил Андрей, но тут же прикусил язык: пока что у них с дочерью были не настолько непринуждённые отношения, чтобы отпускать подобные вольные шуточки.

К счастью, Настя не обиделась.

— Не беспокойтесь, — кротко сказала она, хлопая ресницами, — я уже большая девочка, до туалета смогу добежать… памперсы менять мне уже давно не надо.

С улыбкой глядя на её разрумянившееся лицо, Андрей вдруг впервые подумал о том, что, пожалуй, не отказался бы быть с Настей с самого рождения, с первого дня её жизни. И да — менять эти дурацкие памперсы.