49. Письма

За десять лет Настя написала ему кучу писем.

Он прочитал их все.

Поначалу они были по-детски наивными, пестрели множеством ошибок и писались исключительно печатными буквами, но постепенно становились всё более пронзительными, взрослея вместе с автором.

Иногда Настя писала всего лишь по письму в год, обычно в свой день рождения, а иногда — почти каждый месяц. Перед глазами Андрея, как наяву, проходила вся её жизнь, рассказанная бесхитростно и правдиво, без прикрас. Настя выплёскивала на бумагу свои обиды, сомнения, страхи, горести и радости, боль и счастье.

Поначалу проблемы были детские, наивные: не дали роль Снегурочки на утреннике в детском саду, Петров в школе толкнул так сильно, что она упала и разбила коленку… Затем переживания стали серьёзнее, а разочарования глубже: первая несчастная влюблённость, конфликты с одноклассниками, ссора с лучшей подругой…

“Никто не верит, что ты — мой отец. Ржут надо мной, придурки, говорят, что я всё вру. Даже Ритка заявила сегодня, что я живу в каком-то выдуманном мире, где Андрей Вишневский — мой отец, а на самом деле он понятия не имеет о моём существовании. Я сказала ей, что ты знаешь про меня, а она засмеялась и говорит: “Ну, значит, так ты нужна своему папочке, что он ни разу даже не приехал повидаться с тобой!” Дура тупая…”

“Мама избегает любых разговоров о тебе, видно, что ей тяжело это обсуждать, поэтому я стараюсь не лезть к ней с расспросами. Но вчера не выдержала и всё-таки спросила, почему ты не приезжаешь в гости. А она только расплакалась и опять ничего не рассказала… Пап, ну правда, почему? Неужели тебе не интересно посмотреть на меня? Хотя бы разочек пообщаться?”

“Как меня достал этот сраный коронавирус! Как бесит эта дебильная дистанционка! Как надоело сидеть взаперти, даже погулять не сходишь! И в кино нельзя! И в кафе нельзя! И эти уродские маски! Ненавижу! А ещё очень боюсь, что мама или бабушка заболеют. За них даже больше, чем за себя… Надеюсь, у тебя там всё в порядке. Тяжело, наверное, без концертов и выступлений. Так хочется верить, что скоро это закончится…”

“Увидела афишу: ты выступаешь в сборном концерте от радио “Ретро”. Очень хотела пойти, но маму просить об этом было бесполезно, она точно никогда бы не согласилась. А одна, без взрослых, я пойти не могла, потому что мне всего тринадцать… Тогда я решила просто дождаться окончания концерта и встретить тебя у входа. Волновалась ужасно, цветы купила, ждала часа два, аж задубела, очень боялась пропустить твоё появление. А потом оказалось, что ты давно вышел через служебную дверь и уехал. Я так плакала…”

“А может быть, я и правда идиотка? Придумала себе сказочку и сама в неё поверила… Это ты мне нужен, а я, похоже, совсем тебе не нужна. Но я всё равно люблю тебя, несмотря ни на что. Очень люблю, пап…”

Читая письма, Андрей потерял счёт времени. Он словно был в каком-то трансе: просто впитывал информацию, как губка, но пока что никак не пытался её проанализировать и не давал волю эмоциям. А затем он нечаянно бросил взгляд на часы и перепугался: Настя должна была вернуться из школы с минуты на минуту.

Андрей вскочил и бестолково заметался по квартире в поисках нитки с иголкой. Латать дыры на носках и подшивать оторванные карманы его учила Инесса Ивановна — ещё в ту славную далёкую пору, когда он был юным амбициозным нищебродом. Нитки, к сожалению, нашлись только белые и чёрные, непохожие на ту, которой было зашито медвежье брюхо, но сейчас Андрею было не до таких тонкостей.

Он сложил пачку писем в стопку так аккуратно, как только мог, перетянул её резинкой и попытался запихнуть пачку обратно в медведя. Как назло, она никак не хотела помещаться внутрь целиком. Андрей всё-таки кое-как утрамбовал письма и принялся торопливо зашивать тайник. От спешки он исколол себе иглой все пальцы, но всё-таки довёл дело до конца. Затем придирчиво взглянул на медведя: пузо у того как будто стало кривым на один бок. Или это ему просто так казалось? Впрочем, переделывать всё равно было уже поздно. Андрей помял игрушку кулаком и снова пристрастно взглянул: ну, если специально не присматриваться, то, вроде бы, и не слишком заметно.

Он оставил медведя на кровати, тщательно расправил покрывало и вывалился из комнаты в диком напряжении. В квартире по-прежнему было тихо — значит, Настя ещё не вернулась. Отпустило его только у себя, в безопасности собственной комнаты. Но в то же мгновение нахлынуло и осознание: его вдруг заколотило, словно в лихорадке, из глаз хлынули слёзы, и Андрей разревелся, как пацан. Он всхлипывал и трясся, в сердцах лупил кулаком по стене, не чувствуя боли, и бессвязно повторял:

— Почему?.. Ника, почему?!

В этом “почему” было так много неясного, непонятного… Почему Ника так упорно скрывала Настю с Андреем друг от друга? Почему не хотела знакомить дочь с отцом? Ведь Насте он был так нужен! Почему Ника так сильно его ненавидела? За что мстила?

Опомнился он только тогда, когда в дверном замке в прихожей заворочался ключ: Настя вернулась. Андрей постарался взять себя в руки и успокоиться, но никак не мог выровнять дыхание. Взгляд упал на стену, которую он только что так неистово дубасил, и Андрей с удивлением заметил на ней следы крови. Он посмотрел на свою руку и обнаружил, что все костяшки пальцев разбиты.

Показываться в таком виде перед Настей было категорически нельзя. Наверняка и морда зарёванная, вот уж красавец… Однако в этот момент Андрей услышал в прихожей голоса и сообразил, что Настя пришла не одна.

— Проходи вон туда, — произнесла она, и кто-то что-то неразборчиво пробасил ей в ответ, а затем Андрей услышал, как захлопнулась дверь Настиной комнаты.

Воспользовавшись отсрочкой, Андрей проскользнул в ванную, где долго-долго плескал себе в лицо пригоршни холодной воды, а затем смывал кровь. Выйдя в прихожую, он с любопытством посмотрел на чужую мужскую куртку на вешалке и ботинки как минимум сорок первого размера. Егоров, конечно, кто же ещё! Пётр Евгеньевич.

Но сегодня Андрей был даже рад его визиту. По крайней мере, это давало ему небольшую передышку. Он ещё не был готов встретиться с Настей лицом к лицу.