8. Не разговаривайте с незнакомками на Патриках

Нулевые

Шёл уже третий год его жизни в Москве. Нет, Андрей по-прежнему не был звездой, ни один продюсер до сих пор не заинтересовался его творчеством, но признавать то, что у него не получилось, упорно не хотелось. И уж тем более не хотелось возвращаться на малую родину.

Он уговаривал себя, что всё у него ещё будет, и продолжал мечтать. Не сразу всё устроилось, Москва не сразу строилась…[6] Оказалось, что нет ничего более постоянного, чем временное: Андрей всё ещё жил у Инессы Ивановны и работал курьером, а по вечерам продолжал ходить на Патрики — что называется, на людей посмотреть и себя показать.

Нет, конечно, кое-чего за эти годы он всё-таки добился. К примеру, обзавёлся кучей приятелей и знакомых — таких же творческих на всю голову парней и девчонок, как он сам, несостоявшихся певцов, актёров и танцовщиков, как правило, проваливших вступительные экзамены в столичные творческие вузы.

Они бегали по кастингам и утешали друг друга при неудачах. Так, например, Андрея очень подкосило, когда он не прошёл отбор в мюзикл “Метро”, который затем прогремел на всю страну — если бы не поддержка товарищей по несчастью, он впал бы в самую настоящую депрессию. А ещё они заблаговременно узнавали о съёмках всевозможных музыкальных телешоу и дружно записывались в массовку. Во-первых, это была неплохая возможность подзаработать деньжат, а во-вторых, там можно было встретить кого-нибудь из авторитетов шоу-бизнеса, которых частенько приглашали на съёмки.

Время от времени Андрею удавалось пробиться к звёздным гостям после эфира и пообщаться. Ну, “пообщаться” — это громко сказано, скорее, просто перекинуться парой фраз. Кому-то Андрей даже впихнул под шумок свои кассеты, но, честно говоря, он видел, что интереса в глазах собеседников — ноль, все эти небожители забывали о “молодом даровании” в ту же секунду, как он пропадал из поля зрения, а кассеты, вероятно, выбрасывали в ближайшую урну. Но Андрей всё равно продолжал надеяться и в следующий раз обязательно подсовывал свои записи кому-нибудь ещё.

В личной жизни всё тоже оставалось без изменений: он по-прежнему был отчаянно влюблён в Нику. Влюблён вот уже два года до невыносимой сердечной боли, почти до ненависти, до зубовного скрежета… он и сам уже не понимал, любовь это или обоюдное мучение.

Они то расставались, то сходились бесчисленное множество раз. Андрей мог не звонить неделями, убеждая себя в том, что избавился от этого дикого наваждения, а потом внезапно срывался с места, мчался на Ленинградский вокзал, покупал билет до Питера — и на следующее утро был уже у неё, бормоча сумбурные, но пылкие и искренние слова любви.

Он ревновал её как бешеный. Звонил среди ночи, обезумев от подозрений, и допытывался:

— С кем ты сейчас? Ты не одна? А почему так тихо говоришь?

— Идиот, — шипела Ника со злостью, — у меня родители спят! Два часа ночи!

— Давай, я к тебе приеду? Возьму билет на ближайший поезд и приеду!

— Не приезжай, пожалуйста, Андрей. Я так устала! — вздыхала она. — Ну правда, оставь меня в покое. Я хочу отдохнуть от тебя… и от нас.

— У тебя кто-то есть, раз ты не хочешь! — тут же заводился он. — Кто он? Я ведь всё равно узнаю. И всё равно приеду!

— А я тебе всё равно не открою.

— Тогда я выломаю дверь, — не сдавался он.

— Соседи вызовут милицию.

— Да в жопу эту милицию! — взрывался Андрей. — Ника, ты меня любишь? Скажи, хоть чуточку любишь? Ну хоть самую капельку? — лихорадочно шептал он в трубку.

— Гос-споди, — обречённо стонала она, — как же меня всё это достало…

***

Это был период очередного разрыва с Никой.

Пока что Андрей ещё храбрился и бодрился, убеждая себя в том, что ему без неё прекрасно — гораздо лучше, чем с ней. Он изо всех сил придумывал несуществующие дела и назначал ненужные встречи, загружая себя по полной программе. И всё-таки из глубины души, как муть со дна озера, поднималось предчувствие: надолго его не хватит. Скоро его опять начнёт ломать без Ники, без возможности вдыхать запах её длинных каштановых волос, вглядываться вблизи в её светло-серые глаза, целовать её улыбку, ощущать жар её податливого гибкого тела…

В тот памятный день он привычно отправился побродить по Патрикам, чтобы развеяться и отвлечься, и встретил там знакомых уличных музыкантов. Так себе, любительская группа, исполняющая каверы русских рокеров. Парни выглядели расстроенными: солист подвёл, позвонил и сказал, что опоздает как минимум на час.

— Андрюх, ты же тоже поёшь, — вдруг вспомнил ударник. — Поддержи нас, будь другом! Нам хотя бы час продержаться, а там и Кирюха подъедет…

— Я не могу вот так, без репетиций, — растерялся Андрей.

— Да чего там репетировать! Что ты, Цоя никогда не слышал? Или Бутусова? Да и кто тут что понимает, даже если налажаешь — никто не обратит внимания. А всё, что заработаем за этот час — честно поделим на всех!

— Ну ладно, — поколебавшись, кивнул Андрей. — Тогда песни я сам выбираю, хорошо? Давайте сначала “Кукушку”…

Как бы он ни отнекивался, а выступать на публике ему нравилось, и он соскучился по этому чувству. И пусть публика здесь была самая непритязательная, а концертная площадка — далеко не “Олимпийский”, но всё-таки он жил по-настоящему только тогда, когда брал в руки микрофон и начинал петь.

Волнения от публичных выступлений давно уже не было. В родном Жигулёвске Андрей участвовал во всех школьных и городских конкурсах, а также пару раз выезжал на областные, так что со страхом сцены справлялся на ура, превратив его поначалу просто в приятное волнение, а затем и в чистое удовольствие.

Вот и сейчас он пел, забыв обо всём, не думая, какое впечатление производит на обступивших его прохожих. Ему просто было кайфово! Зрители хлопали, кидали деньги в кофр от гитары, но всё это проходило для него фоном, он был полностью поглощён музыкой.

Тем неожиданнее было услышать после исполнения очередной песни заинтересованный женский голос:

— Неплохо, неплохо… а что-нибудь посерьёзнее спеть сможешь?

Андрей повернулся на звук и увидел стройную загорелую блондинку лет тридцати.

— Посерьёзнее — это Паваротти? — хмыкнул он.

— Ну, это уж слишком, — краешки её пухлых губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Давай хотя бы… Магомаева.

Андрей едва не подавился смешком.

— Шутите?!

— Ничуть. “Лучший город земли” — знаешь такую песню?

— Ну, допустим, знаю, — осторожно отозвался Андрей, всё ещё не понимая, прикалывается она над ним или говорит серьёзно.

— Споёшь для меня? — блондинка улыбнулась.

— Для вас?! Да я вас первый раз в жизни вижу, — резонно напомнил он.

— А ты следуешь совету никогда не разговаривать с незнакомцами на Патриарших?[7] Или просто стесняешься?

Она вновь улыбнулась — так зазывно, откровенно и многообещающе, что у Андрея в один момент стало тесно в трусах.

— Стесняюсь? Ещё чего, — глухо отозвался он.

— Тогда, может, всё-таки споёшь? — блондинка была удивительно настойчива.

— Да запросто! — задиристо ответил Андрей; им внезапно овладел какой-то лихой азарт.

Он обернулся на пацанов:

— Ребят, сможете это сыграть?

— Обижаешь, — хмыкнул гитарист Валерка. — Мы же в ресторанах часто выступаем, а там чего только не заказывают!

— Ну тогда, — Андрей изобразил шутливый полупоклон в сторону блондинки, — давайте порадуем даму!

— Порадуйте, — благосклонно кивнула та, усмехнувшись. — Уж постарайтесь.