Глава 8. Ночные откровения

Изрыгая из себя все возможные ругательства Захар пытался разжать капкан, чтобы освободить зажатую стальными зубцами ногу. К тому моменту как подоспела Инга, ему все же удалось достать ногу и он с гневом бросил Инге: — Что здесь делает капкан из бани? — А зачем и на кого ты их планировал ставить? — Что?! Так это я планировал? Это старые капканы, которые мы нашли еще с Алексом. Они никого не интересовали целых три года, пока ты здесь не появилась! Как только можно догадаться до такого? Ты что ненормальная? — Не кричи, и так все уши заложило от тебя. Аккуратно, там рядом еще один, я его мхом прикрыла. — Что?! — Я думала, ты с браконьерами заодно. И решила, когда ты будешь туда пробираться сам узнаешь, что испытывают бедные звери и птицы, какие нечеловеческие страдания им доставляют люди. — Людей значит, тебе вообще не жалко? — Да не хотела я , разобрались же. Когда увидела этих двоих, поняла, что ты ни при чем. Но перенервничала и забыла про капканы. Что теперь делать? Может к врачу надо? — Я и есть здесь врач. — буркнул сквозь боль Захар. – Помоги. Инга наклонилась и с виноватым видом помогла ему опереться на ее плечо. Захар шел прихрамывая. И поскольку веса он был немаленького Ингу мучило не только чувство вины, но теперь и тупая боль плеча. К тому же было довольно прохладно, но в тех местах где на нее опирался Захар, кожу буквально обжигало. Зато открытые руки покрылись гусиной кожей. Захар остановился, сморщился от боли и снял с себя плащ. — На, оденься. Кто ж ночами голый по тайге ходит? Инга не стала спорить и быстро завернулась в огромный плащ. Войдя в дом, она помогла ему доковылять до кровати и в растерянности облизала обожженную чаем губу. — Что теперь делать? — Тугую повязку надо наложить. Там за шкафчиком с кофе есть коробка, достань. Инга послушно принесла белый ящичек и высыпала содержимое на кровать. Захар нашел нужное лекарство: — Вот этим обработаешь рану. Только сперва нужно стянуть сапоги. — Сейчас! — Аккуратно, что ж ты за живодер! Инга в нерешительности замерла, заметив капельки крови, проступившие на ноге Захара. — Я правда не хотела, прости меня. Захар вздохнул и стянул носок, обнажая ступню с поврежденной кожей. Хорошо, что не на медведя. Этот пережить еще можно. Но когда подумаю, что ты на меня капкан поставила, хочется тебя собственными руками придушить. — Я же извинилась. — Тогда, конечно, другое дело. И болеть перестало сразу. И рана, наверняка, зарубцевалась. Проверь -ка? Как только можно было до такого додуматься? — Слушай, ну что мне сделать? Хватит уже. Мне и так от себя тошно. Вечно я делаю все не так. Захар с сомнением посмотрел на Ингу. По ее лицу катились слезы. — Ты что серьезно, плачешь? Я думал, ты не умеешь. — Я сама думала, что не умею. Говори, как повязку накладывать. Инга обматывала его ногу бинтом, на который время от времени падали слезинки. Закончив перевязку она отвернулась к окну, где на подоконнике мерцал тусклый свет. Захар заметил как тихонько стали подрагивать ее плечи. Он сел рядом с ней и аккуратно поставил больную ногу на пол. Как-то несмело он обнял Ингу за плечи и тоже посмотрел в окошко. Сидели молча. Она плакала, а он не мешал. Выплакав все напряжение этого дня, свои страхи, беспомощность и вину, Инга повернулась к нему: — Хочешь чаю? — Давай. Кто тебе сказал, что ты все делаешь не так? — Сама знаю. — Неправильно значит знаешь. Ты молодец. Я сколько хожу, а так и не понял кого ловить они собрались. А ты только приехала и сразу сообразила что к чему. Все ты правильно делаешь. С капканом только намудрила. Если бы со мной сразу посоветовалась, то этого бы избежали и, возможно, сокол наш уже парил бы над скалами. А так едет где-то в пыльном багажнике, привязанный к колодке. Инга с сомнением посмотрела на него, пытаясь уловить сарказм в голосе, но не было и следа от привычной циничной ухмылки, появлявшейся на его лице в момент их перепалок. Он выглядел уставшим и под глазами залегли темные тени. Инга подумала, что борода добавляет ему лет и без нее он наверняка выглядит значительно моложе: — Сколько тебе лет, Захар? — Тридцать. А тебе? — Тридцать четыре. Но ты выглядишь старше меня. — Я чувствую себя на все сто, – рассмеялся Захар и снова обнял ее за плечи. — Не всегда надо стараться быть сильной и всех самой одолеть. В слабости тоже есть сила. Просто прими это как факт. — Тебя не тянет обратно? К нормальной жизни? — А была ли она нормальной? Я вот сильно сомневаюсь в этом. — И чем здесь лучше? — Ну как минимум не надо платить за жилье. Только представь, что ты всю жизнь платишь за съемные квартиры и вдруг эта опция у тебя выключается. — Мне и представлять не надо. Я тоже много лет переезжаю из одной квартиры в другую. Но я видела где ты сейчас живешь. Там даже ночь невозможно провести. — Я больше в лесу, чем там. И меня устраивает. А зачем ты сюда целый грузовик вещей притащила, если приехала всего на месяц? — Чтобы и этот месяц провести в комфорте. Если я всю жизнь словно перекати-поле, значит в любом месте стоит обустроить для себя максимально возможный уют. Инга улыбнулась и вытерла последнюю слезинку, застывшую в уголке глаз. Захар обвел взглядом знакомый дом: — С тобой не только дом, но и лес другим стал. Надо же додуматься, притащить в тайгу лампу-солнышку и поставить среди леса на поляне. — Я еще хотела гирлянды из лампочек привести, но Михалыч подгонял и пришлось уехать без них. — И что бы ты делала с этими гирляндами? — Натянула бы в районе мангала и шезлонга, словно это у меня роскошное патио. Но теперь уже поздно. Да и ладно, солнышка моего тоже хватает. Оба рассмеялись и Инга заметила, что Захар с удивлением покачал головой. — Я не думала, что здесь такой маленький домик. Мне не пришло в голову попросить у Леры фото дома и я, когда согласилась, представляла себе большой коттедж с террасой. Ну а когда приехала… Они снова рассмеялись и Захар продолжил за нее: — А когда приехала тебя ждал здесь сюрприз за сюрпризом, а потом еще и я пришел на свет в окошке. Ну ты, конечно, девушка отчаянная. Кто научил тебя ставить капканы? — Когда-то очень давно брат. Но мы много лет не общаемся. — Почему? Да не знаю, как-то не сложилось. Я уехала из дому, у них там у всех нормальная жизнь, работа. А у меня вечно все не так. — Ну и что, что не так? Это ж родные люди, поймут. Они одни знают, что мы скрываем за улыбками. — Мои не поймут. У всех разные истории. — А у меня сестра в Москве. Пожалуй, это единственный человек, которого мне здесь не хватает. Но я звоню ей периодически из поселка. — Ты выглядишь совсем диким, сложно представить, что где-то в Москве в обыкновенной квартире у тебя может быть сестра. — У всех кто-то где-то есть. — У меня нет. — Так не бывает. Ты же сама сказала про брата. И родители же тоже у тебя есть. — Отца я не видела с четырех лет. Мы с матерью сбежали. Он избивал ее, а она терпела. Потом уговорила его поехать в отпуск, чтобы как у всех, надеялась, что сможет в отпуске наладить нормальную семейную жизнь. А там он в первый же день выпил лишнего, приревновал ее, ну и набросился уже не только на нее, но и на меня. Я маленькая была. Плохо помню. Это мать потом рассказывала, что схватила меня, паспорт, деньги и выбежала из номера в чем была. Той же ночью мы сели на электричку, которая шла дольше всего. Ей было все равно куда, лишь бы подольше ехать. Потом пересели на еще какую-то. И снова сменили поезд. Так мы оказались в незнакомом городе. Мать устроилась воспитательницей в садик. Остригла свои светлые волосы и перекрасилась в брюнетку. Так даже я перестала ее узнавать, не то что кто-то мог случайно заметить на улице, очутись здесь проездом. Мне было строго настрого запрещено разговаривать с любыми людьми и рассказывать откуда мы приехали. Так мы стали жить в Смоленске. От работы ей дали общежитие, рядом с которым был небольшой продуктовый магазин. Там она познакомилась со своим следующим мужем. И мы переехали в его квартиру. Два года спустя родился Борька. Но отчим стал выпивать и однажды поднял на мать руку. Она молча подала на развод и мы снова оказались в общежитии, так и жили втроем. Со временем мать вспомнила, что у нее диплом юриста был когда-то. Сходила на курсы и устроилась в коммерческую фирму. Потом купили свою квартиру. Замуж больше она не шла и я была рада этому. С матерью в детстве ругались, а с Борькой дружили. Потом я выросла и уехала. Все детство провела в страхе, что отец найдет и убьет. Так мать говорила. — А сама, что думала? — А сама… Когда маленькая была, надеядась, что он приедет за мной, как герой, в медалях и заберет нас с мамой домой. Борьке обрадуется тоже. Маленькая думала, что мать не права, что сбежала. А потом я выросла и больше о такой ерунде не размышляла. — Найти, когда выросла, не пыталась. — Я же в следственном на практике была. Мне там знакомые помогли по базе пробить. — И что? — Погиб он. Через три года после того, как мы сбежали. А мать всю жизнь боялась, что найдет и пряталась. Он милиционером был. Пошел на задание и не вернулся. Я потом в отчете прочла. Что лез в самые опасные дела. Поэтому такой конец был предсказуем. — И ты думала, что если бы мать не сбежала, то все могло бы быть по-другому. — Думала. И мать обвиняла, пока не выросла. — А потом что? — А потом все хорошо. Уехала и забыла это все. — Забыла, но с братом и матерью не общаешься. И по-твоему это и есть “все хорошо”. — Со стороны может и не очень выглядит. Но у меня правда все хорошо. Зачем только разоткровенничалась сейчас? Думала, что сама об этом давно забыла. Никому раньше об этом не рассказывала. — Это все от стресса. День у тебя нелегкий выдался. Что-то срезонировало, может. Какой-то звук напомнил или запах. Что угодно может быть. А может я показался неотразимым? И ты почувствовала, что не сможешь устоять передо мной. — Скажешь тоже. Ты всегда таким самоуверенным был? Или это отсутствие других представителей человеческой расы убедило тебя в собственной неотразимости? — Не знаю, но медсестры в клинике считали меня интересным. Белкам здесь я тоже нравлюсь. — Поздно уже. Тебе пора. — Я думал ты меня пригласишь остаться. Я же раненый. А у тебя доброе сердце. — Кто тебе такую ерунду про сердце сказал? Меня разной называли, но доброй меня еще никто не считал. — У тебя слезы были на глазах, когда про сокола рассказывала. И потом когда перевязывала мне ногу. И потом тоже. — Ерунда. Если хочешь, я тебе помогу дойти к себе. — А обратно через лес одна пойдешь? Или тебе у меня больше нравится? — Захар! Даже не думай. — Вообще-то думать мне никто не может запретить. Ты мне нравишься. Я о тебе сегодня думал, засыпая. — А , так вот что тебе снилось, когда ты кричал : “Не подходи ко мне!”. Захар помрачнел. Ладно, раз вечер не обещает стать романтичным, пойду я. Он встал и прихрамывая дошел до двери, потом, словно что-то вспомнив посмотрел на Ингу, но перевел взгляд на стул с плащом. — А ты значит, любитель романтики? А так сразу и не скажешь. Оба помолчали. Они стояли всего в метре друг от друга и оба чувствовали, что сегодняшняя ночь что-то изменила между ними. Инга словно раздумывала. Она сняла плащ со стула и уловила еле слышный запах леса, елок и приключений. Ей показалось или Захар не решался что-то сказать? Инга поправила волосы, тронула языком обожженную губу, которая по-прежнему болела и, повесив обратно плащ, тихо сказала: — Если хочешь, можешь остаться. — Хочу. И Захар погасил свет.