Глава 15

Подготовка к поездке шла полным ходом. Я изображала наивный, даже глуповатый энтузиазм: расспрашивала о рудниках с притворным восхищением, примеряла тёплую дорожную одежду с видом ребёнка, готовящегося к празднику. Внутри же всё было сжато в тугой, холодный комок ожидания и готовности.

Григорий на последних тренировках заметил мою собранность. Он не задавал вопросов, но его упражнения стали жёстче, приближеннее к реальности. Он учил меня не просто чувствовать магический импульс, а различать его цвет, его «вкус», отличить грубую силу тёмного заклинания от тонкой, ядовитой ловушки.

— Зло редко бьёт в лоб, — бубнил он, заставляя меня уворачиваться от невидимых глазу намёков на атаки, которые он посылал. — Оно подползает сбоку. И шепчет за спиной.

Накануне отъезда я пошла к бабушке Зое. Она была бодрее, сидела в кресле, укутанная в пледы. Её глаза, хотя и потускневшие, сразу увидели во мне что-то.

— Ты собралась в дорогу, дитя, — сказала она. В её голосе была тревога.

— Инспектировать рудники, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она покачала головой, её высохшие пальцы сжали мою руку.

— Северные рудники… гиблое место. Скалы смотрят в пропасть, и в сердцах людей тоже пропасти. Будь осторожна. Тень там густая. И не вся от камней.

— Я буду, — пообещала я.

Она помолчала, а потом потянулась к шкатулке у кровати. Достала оттуда небольшой, потёртый кожаный мешочек на шнурке.

— Возьми. Носи не снимая.

Я развязала шнурок. Внутри лежал крошечный, тёмный, почти чёрный камень, гладкий и холодный на ощупь.

— Это щит от одного удара, — прошептала она. — Только от одного. Он впитает направленное на тебя зло и рассыплется в прах. Не спасёт от ножа или стрелы. Но от тёмного заклятья… может быть. Пользуйся с умом.

Я сжала камень в ладони, чувствуя его ледяную, спящую силу. Это был не просто подарок. Это было настоящее благословение. И признание того, что опасность реальна.

— Спасибо, — прошептала я, надевая мешочек на шею рядом с кулоном. Теперь на груди у меня было два талисмана: один, что привёл меня в этот мир, и другой, что должен был в нём сохранить.

Утро дня отъезда было хмурым и промозглым. У ворот поместья стояло несколько кибиток и конная охрана, человек пятнадцать. Артём, уже сидя в седле, отдавал последние распоряжения. Его взгляд скользнул по мне, полный презрительного торжества. Боярин Вадим уже сидел в своей закрытой карете, и я лишь мельком увидела его самодовольное лицо в окне.

Я заняла место в своей кибитке. Сердце стучало не от страха, а от адреналина. Охота начиналась.

Первая часть пути прошла спокойно. Мы миновали относительно обжитые земли, и я по-прежнему играла роль восторженной путешественницы, изредка выглядывая в окно с притворным любопытством. Но внутри я была настороже. Я растянула своё магическое чутьё, как паутину, вокруг кибитки, ловя малейшие вибрации.

И ближе к полудню, когда мы начали подниматься в горы, на узкую дорогу, вырубленную в скале, я почувствовала это.

Лёгкий, едва уловимый импульс. Не грубая сила, а тонкая, ядовитая нить чужой магии. Она исходила не извне, а откуда-то спереди, из головы нашего маленького каравана. Она потянулась к колёсам моей кибитки, к оси, нащупывая слабое место, чтобы ослабить заклёпки, расшатать соединение.

Они не стали ждать обвала или «разбойников». Они решили устроить банальную, но эффективную «аварию».

Я закрыла глаза, отсекая всё лишнее. Грохот колёс, крики возниц, свист ветра — всё это ушло на второй план. Осталась только эта ядовитая нить и моё собственное, сжатое в комок сияние.

Я не стала атаковать. Вместо этого я сделала то, чему научил меня Григорий. Я создала не стену, а «пустоту». Я обволокла колесо и ось своим сознанием, своим намерением, сделав их… невидимыми для магического воздействия. Это было похоже на то, как я сжимала свет внутри себя, но теперь я проецировала эту пустоту вовне.

Ядовитая нить магии заколебалась, потеряв фокус. Она скользила по краям моего щита, не в силах найти точку приложения.

Я чувствовала напряжение того, кто её посылал. Оно росло, сменяясь раздражением и злостью. Они не понимали, почему заклинание не срабатывает.

И тогда я совершила рискованный шаг. Я не стала усиливать защиту. Я на мгновение её ослабила, позволив зловредной магии почти коснуться металла, а затем резко и мощно выбросила навстречу ей сжатый импульс собственной силы, не слепящий и разрушительный, а точный и острый.

Где-то впереди раздался внезапный, заглушённый крик, а затем звук падающего тела. Магическая нить оборвалась.

Я открыла глаза, тяжело дыша. Из-за поворота впреди послышалась суматоха, ржание испуганных лошадей. Кто-то кричал: «Боярин! Боярину плохо!»

Моя кибитка подъехала к месту происхождения. Боярин Вадим лежал на земле без сознания, его лицо было бледным, а из носа текла тонкая струйка крови. Его племянник суетился вокруг него.

— Внезапно стало плохо с сердцем! — кричал он окружающим. — Надо возвращаться!

Артём, подъехавший на своём коне, смотрел на Вадима с откровенным недоумением и злостью. Его план рушился на самом старте.

Я выглянула из окна кибитки с самым невинным и испуганным выражением, какое смогла изобразить.

— Ой! Бедный боярин! Наверное, сердце не выдержало тряски! Надо скорее везти его к знахарям!

Артём бросил на меня взгляд, полный ненависти и… чего-то ещё. Сомнения? Он видел, что Вадим пал жертвой какого-то магического отката, но не мог понять, как это связано со мной. Я была тут, в кибитке, и не делала ни единого жеста.

Поездку, конечно же, отменили. Вадима погрузили в карету и повезли обратно в поместье. Я сидела в своей кибитке, глядя на удаляющиеся мрачные скалы, мимо которых мне было суждено «случайно» сорваться.

Я дотронулась до камня бабушки Зои. Он был цел. Он не понадобился.

Я справилась сама.

Когда мы вернулись, я прошла в свои покои с видом расстроенной, разочарованной девочки. Но едва дверь закрылась, я позволила себе улыбнуться. Холодной, безрадостной улыбкой.

Они сделали свой ход. И проиграли.

Но я не обольщалась. Это была лишь первая партия. Вадим оправится. Артём будет зол. Ольга поймёт, что я не так проста.

И теперь я знала, что могу не только защищаться. Я могла дать отпор. И моего молчаливого согласия на роль жертвы больше не существовало.