Прядь 26

Зеленое небо – первое, что он увидел.

Небо – зеленое?

Хаки застыл, вытаращив глаза. Забыл даже, куда бежал и за кем гнался. На севере – в той стороне, где он привык находить север, – по синевато-серому небу разливалось ярко-зеленое мерцание. «Холодный огонь» – такое он уже видел, но чтобы в «месяц ягнят», весной, ранним утром, при свете дня…

Стой. Хаки отвел потрясенный взгляд от неба к земле и огляделся. При све… где дневной свет? Только что было утро. Раннее, он даже выспаться не успел. Почему уже ночь или хотя бы сумерки?

Где он находится? Что за день… то есть вечер?

Хаки зажмурился, потряс головой, снова огляделся.

Вокруг расстилалась каменистая долина, обрамленная громадными, черными, крутыми, самого зловещего вида горами. Куда делась долина Усатой горы, водопады, зелень, пасущиеся овцы? Люди… Он же сюда пришел с целой толпой. Рагнхильд… Он гнался за Рагнхильд!

Хаки стоял в середине расходящихся каменных кругов. Только эти круги были не выложены из крупных белых валунов, а представляли собой длинные насыпи плоских камней поменьше – белых, серых, черных. Отгоняя оторопь, Хаки насторожился. И его ума хватило понять – он в каком-то совсем другом месте. И совершенно один. Ни Рагнхильд, ни Гутхорма, ни этого хмыря Рёгнвальда – никого. Ни единого дышащего носа.

– Рагнхильд! – крикнул Хаки. – Ты здесь?

Голос его раскатился по долине и тут же вернулся множественным эхом. Эхо говорило разными голосами – грубыми мужскими, нежными женскими, и казалось, вся долина полна людей, только для тебя они невидимы.

Не людей, поправил себя Хаки. Духов. А раз здесь обитают духи, значит, это мир Хель… Поежившись, он с подозрением огляделся. Ему не было страшно, только любопытно. И росло в душе непонятное воодушевление, будто не провалился он в неведомый опасный мир, а домой вернулся после долгой отлучки.

– Рагнхильд! – еще раз позвал он.

Раз она прошла в сердцевину тролльборга впереди него, то должна быть где-то здесь!

И тут он ее увидел. Девушка стояла в нескольких шагах от входа в тролльборг и улыбалась ему. Поймав взгляд Хаки, помахала рукой и сделала знак: иди сюда, чего ты медлишь?

Гутхорма рядом не было, сама Рагнхильд выглядела спокойной и непринужденной – будто хозяйка на пороге дома, завидевшая долгожданного гостя. Одежда ее поразила Хаки роскошным видом: красное платье, сплошь расшитое золотом, золотой венец на голове, золотые браслеты на руках и ожерелье на груди, от которого не отказалась бы Фрейя. И красота, и богатство – невеста-богиня сияла среди темной равнины, будто красная луна среди сумеречного неба. Хаки охватило ликование: он попал в самый лучший мир, если здесь все это его ждет! И никаких соперников!

Обрадованный, Хаки хотел было перескочить через ближайшие каменные цепи, но Рагнхильд сделала ему знак запрета и показала пальцем по кругу – вот так, обходи! Он побежал между каменными насыпями, стараясь не проскочить петлю, но все же несколько раз сбился и был вынужден поворачивать назад. То и дело поглядывал на Рагнхильд. Она делала ему знаки: быстрее! Хаки еще раз окликнул ее, но она не издала в ответ ни звука. Может, петли тролльборга не пропускают голос? Однако он слышал гул ветра в горах.

Хаки оставалось несколько кругов, когда Рагнхильд вздохнула, отвернулась, словно ей наскучило ждать, и пошла прочь.

– Рагнхильд, подожди! – взвыл Хаки. – Я мигом!

Запыхавшись, он выскочил из тролльборга. Рагнхильд уходила прочь по сумеречной равнине под зеленым мерцающим небом, не оглядываясь, – так уверенно, будто была госпожой этого странного мира и точно знала, куда ей идти.

– Рагнхильд! Я здесь, я вышел! Подожди меня!

Хаки со всех ног пустился за ней бегом, но вскоре заметил, что не нагоняет ее, не приближается. Наоборот – чем быстрее он бежал, тем дальше оказывалась уходящая девушка. Он уже едва дышал, а она, шагающая неторопливо, была впереди на сотню шагов! Издали ее красное платье казалось лишь ярким цветком среди темных камней и зеленого мха, трепещущим на ветру.

– Рагнхильд! – вполголоса позвал Хаки, остановившись.

Даже до него дошло: этот мир не взять наскоком. Чем больше силы ты к нему прикладываешь, тем меньше пользы это приносит.

– Рагнхильд, остановись! – смирившись со своим бессилием, взмолился Хаки. – Я же за тобой…

Девушка обернулась, издали улыбнулась ему и помахала рукой: не грусти, еще увидимся! Так он ее понял, хотя она не произнесла ни слова.

И пропала, выскользнула из ловушки жадных глаз, сколько ни пытался Хаки напряженным взглядом пригвоздить ее к месту.

Еще какое-то время он всматривался туда, где она исчезла, потом понял: бесполезно, ее там нет. Она исчезла совсем. По всем своим ощущением, он был в этой огромной долине совершенно один.

Но где же тролльборг? Обернувшись, Хаки не увидел петлеобразных каменных россыпей. Пустая, каменистая темно-бурая земля внизу и мерцающий, ярко-зеленый призрачный лес на небе. И куда идти? Где теперь искать Рагнхильд?

– Ээээй! – во всю мочь заорал Хаки, пытаясь заставить молчаливую долину подать ему хоть какой-то знак, указать цель.

Долина откликнулась немедленно. В ответ раздался громовой крик, схожий с криком петуха, только в десять раз громче.

Подпрыгнув от неожиданности, Хаки оглянулся. Вдали возникло движение – что-то быстро приближалось к нему. Пожалуй, не человек, скорее животное… или даже птица, только она не летела, а бежала по земле.

Позади, прямо над головой, раздался еще один петушиный крик – оглушительный. Хаки обернулся – прямо на него мчался петух размером с лошадь. Черная птица молотила мощными ногами по земле, круглые желтые глаза горели злобой, красный гребень торчал вверх острыми шипами, как у дракона. Перья на выпуклой груди топорщились и отливали железными блеском. Желтый острый клюв был нацелен прямо на Хаки.

– Ой ё…

Без раздумий Хаки прянул в сторону, пытаясь уйти с пути чудовищной птицы. На глаза ему попалось небольшое углубление в земле между двух камней, и он юркнул туда. Запоздало вспомнил об оружии – при нем ничего, кроме поясного ножа. Но этот нож меньше любого перышка на груди того петуха, что от него пользы?

Земля дрожала. Воинственные птичьи крики звучали с разных сторон. Рискнув поднять голову, Хаки увидел второго петуха – такого же огромного, только медно-рыжего. Рыжий мчался навстречу черному, и, несмотря на ужас положения, Хаки испытал проблеск облегчение, понадеявшись, что не его они считают своим противником.

Черный пробежал в нескольких шагах от ямки, где укрылся Хаки, обдав его ветром, – и два петуха сшиблись грудь в грудь. Приподнявшись, он, к своему изумлению, увидел еще кое-что: на спине черного петуха кто-то сидел. Некое существо, ростом и видом схожее с человеком, но не человек, оседлало петуха и даже управляло им при помощи уздечки и ног. В руке существо держало здоровенную дубину и охаживало ею – нет, не петуха, а такого же всадника на рыжем.

Битва разгорелась не на шутку. Два петуха, побуждаемые своими всадниками, наскакивали друг на друга, били клювами, всадники колотили дубинами. Хозяин рыжего петуха был вооружен здоровенной костью. От топота петушиных ног дрожала земля, в воздухе смешались птичьи крики и воинственные вопли всадников. Иногда какой-то из петухов подскакивал, чтобы ударить противника когтями, и это выглядело, как если бы подскочила обезумевшая от злости гора. На Хаки летела пыль и каменная крошка из-под ног дерущихся, и не раз уже ему пришлось протереть глаза.

Оба петуха и оба всадника постепенно покрывались синими пятнами. Хаки сперва не понял, что это значит, но потом синие брызги долетели и до него, окропили камни, служившие ему укрытием, и он сообразил: да это же кровь! Все четыре бойца уже были жестоко изранены, но их боевой дух оставался высок, они так же неукротимо наскакивали друг на друга. Крики делались хриплыми, но не унимались.

Несколько раз, когда в конунговых усадьбах праздновался Йоль, Хаки слышал песню о конце мира: в Валгалле закричит золотой петух, а селениях Хель закричит черный петух… Похоже, эти два петуха уже сошлись в драке не на жизнь, а на смерть, и что это значит – пришло Затмение Богов? Его он и наблюдает из этой каменистой ямки? Но кто же тогда сидит на спинах петухов, что это за всадники? На кого-то из богов они никак не походили. Чья это синяя кровь ручьями льется на твердую сухую землю?

– Стой, стой! – вдруг проверещал чей-то тонкий голос. – А ну хватит, жабьи дети! Прекратить!

Возле бьющихся птичьих всадников вдруг появилась старушка – невысокая, горбатая.

– Всех птиц мне перепортите! А ну кыш! Прочь, я сказала!

Противники было не обратили внимания, а старушка бесстрашно приблизилась к месту драки и замахала своим передником.

Первый же взмах породил столь мощный порыв ветра, что у Хаки чуть волосы не сорвало с головы. Его толкнуло назад, но, к счастью, сзади был валун. Приложило его весьма чувствительно, но ясно было: если бы не препятствие, его отбросило бы на десять шагов.

Тем же ветром петухов расшвыряло в разные стороны. Всадник рыжего сорвался с птичьей спины и отлетел. Старушка прекратила махать передником и встала, уперев руки в бока и продолжая сыпать бранью.

– Ах вы тухлые выползки, лягушачье дерьмо! Сколько я вам говорила – не портить мне птицу! Да я вам, жабья родня, ноги на затылке узлом завяжу, будете знать!

Едва драка утихла и боевой раж перестал поддерживать бойцов, как оказалось, что все четверо без сил. С громкими стонами петухи замертво повалились наземь, всадник черного кубарем покатился с его спины, распростерся по земле и больше не смог встать.

Видя, что им не до него, Хаки приподнялся и выбрался из ямы. Дрожащими руками отряхнулся. Петухи лежали в лежку, только длинные желтые ноги с жуткими когтями подрагивали.

Старушка обернулась и взглянула на Хаки. Его пробрала дрожь – как-то сразу возникло ощущение, что старушка более опасна, чем оба петуха с обоими всадниками вместе взятые. Что за ней стоит жестокая, холодная, совершенно нечеловеческая сила.

– А это что за двергов хрен? – неприветливо спросила она.

– Вот еще новости! – Рядом с лицом первой старухи вдруг появилось еще одно старушечье лицо и заговорило более низким, но таким же неприветливым голосом. – А этот петушок откуда взялся в моем курятнике?

– Будто нам своих проказников мало!

– Не успеваешь следить, только отвернешься – они всю скотину перепортят!

– Ты зачем сюда явился?

– Портить мне скотину?

– Воровать яйца?

– Ты посмотри на него – он пришел воровать яйца, по лицу видно!

– Или свинью мою выдоить!

– Ах ты ползун чешуйчатый!

– Вот я сейчас тебя проучу!

– Без своих яиц останешься!

– Они хоть и мелки, да цыплят подкормить сгодятся!

Пылая гневом, уперев руки в бока, старуха наступала на Хаки. Он пятился, как в забытьи. У него рябило в глазах: поначалу ему подумалось, что рядом с первой старухой возникла вторая, но, сколько он ни моргал, по-прежнему видел одно тело, одетое в платье из кабаньей шкуры. Однако на него смотрели злобными глазками два лица, в уши ввинчивалась бронь, произносимая двумя разными голосами. Вторая старуха прячется позади первой и выглядывает из-за плеча?

Когда старуха была уже в десятке шагов, Хаки вдруг понял. Старуха одна – но у нее две головы. Общее основание шеи у самых плеч расходилось на два ствола, и на двух шеях сидели, прижавшись одна к другой ушами, две головы с разными лицами. Эти лица даже не были схожи: одно круглее, другое вытянутое, одно с обвислыми щеками, другое с впалыми, одно с утонувшими в морщинах злобными глазками, а другое – с красными выпученными.

Общим у них было только старость и уродливость. Самих же старух – или старуху? – ничуть не смущала эта двуликость.

Сглатывая, ощущая, что еще немного – и он напустит «теплого» в штаны, как малый ребенок, Хаки пятился. Зубы стучали, он не мог вспомнить ни одного слова, чтобы оправдаться – он вовсе не собирался ничего у них воровать!

– А не взять ли его на ужин? – вдруг сказало красноглазое лицо.

В выпученных глазах впервые появилось одобрение, но оно пугало хуже злобы. И дурак бы понял: его собираются «взять на ужин» вовсе не в качестве гостя!

– Больно тощий, – с сомнением сказало морщинистое лицо.

– Ничего, я посажу его в мешок и буду кормить. За недельку этот гусак наберет жирку, а тогда и на вертел.

Жуткая старуха так деловито обсуждала сама с собой, как будет есть Хаки, что он едва не заплакал от страха и растерянности. Она едва достала бы ему до груди, но ощущалась в ней такая мощь, что было ясно: вздумай она от слов перейти к делу, он ровно ничего не сможет противопоставить этой силе.

Спасли его петухи. Пока старуха занималась Хаки, рыжий петух поднялся и на дрожащих ногах поковылял к черному. Черный, видя это, тоже встал и издал хриплый, слабый, однако боевитый крик. Одного глаза у него не было, синяя кровь залила перья на груди, но он был готов продолжать бой.

Всадник черного – тролль с маленькой головой, с кожей цвета бурого камня, не обременявший себя никакой одеждой, – тоже издал воинственный вопль и потянулся к своей дубине. Старуха обернулась обоими лицами…

А Хаки бросился бежать. Позади снова разгорелся шум потасовки и брань, а он мчался и мчался, только и надеясь, что бойцы отвлекут и задержат двухголовую троллиху хоть на какое-то время.

На бегу вспомнил, что убегать нет смысла. Заметил скопление валунов и юркнул в щель. Забился как мог глубже и замер, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, в ней что-то скрипело и свистело.

Но даже сквозь шум собственного дыхания Хаки расслышал тяжелые удары – к нему приближалось что-то очень большое. Разом стемнело – выход из щели заслонило нечто огромное.

В щель глянул круглый, величиной с хорошее блюдо, пронзительно-желтый петушиный глаз. Хаки видел, как дрожит ярко-красная борода под клювом. Желтый глаз впился в него с хищным вниманием: жуткая птица вовсе не видела в Хаки человека, он был для нее лишь червячком, возможно, годным в пищу. И вот это ощущение себя лишь чей-то пищей подарило Хаки самый ужасный миг его жизни. Хаки перестал дышать. От страха сердце билось с перебоями, жилы сковал холод и сделал хрупкими, как промороженные веточки.

Вспомнилось, как маленьким ребенком, лет двух, он боялся пройти по двору хутора из-за злого петуха, который не раз пытался выклевать ему глаз. Того петуха мать в конце концов велела зарезать, пока дети не окривели, и Хаки давно забыл о нем – но вот сейчас вспомнил! Будто провалился на двадцать с лишним лет в прошлое, в то время, когда был слабым ребенком, едва держащимся на ногах, когда в мире так много было всего большого и страшного! Тот старый петух… тоже был рыжим… это он… он ожил… вернулся, только стал в десять раз больше… больше человека. Ведь здесь мир мертвых, все умершее на земле здесь оживает… и приходит рассчитаться за обиды.

Исполинский петух приподнял голову – и со всей силы ударил клювом в щель, пытаясь достать Хаки. Удар пришелся в камень – полетели искры и мелкие осколки, все скопление валунов содрогнулось, и Хаки успел испугаться, что они просто обрушатся и его погребет под завалом. Валуны выдержали, а клюв не достал до Хаки на длину ладони. Хаки вжался в щель, дальше отступать было некуда. Еще один удар, чуть точнее…

Раздался громовой свист. И посветлело – петух отошел от щели, послышался удаляющийся топот. Хаки сполз по щели и сел наземь, пряча лицо в ладонях.