Прядь 35

– Обо всем прочем я ничего не хочу знать. – С этими словами Фьёр поднялся на ноги. – Ты дал слово, – он взглянул на Хальвдана, – что не войдешь в дом моей матери с оружием, а я обещаю прикинуться слепым, глухим и недогадливым, пока ты будешь разбираться… с теми двумя. Я хочу, чтобы моя мать получила свободу, вырвалась из плена, куда ее обманом вовлекли двадцать пять лет назад. Но если я сам нанесу удар тому, кого все это время считал своим отцом, это будет… слишком уж по-йотунски. А я теперь знаю, что я – человек, и мне не к лицу так поступать.

Вот, значит, как он поделил свою семью, подумал Хальвдан. Мальфрид – по-прежнему его мать, поскольку оба они – люди. А Микиль-Тролль и Хаки – носители великаньей крови – для Фьёра теперь лишь «те двое» и «чудовища». Но ему, Хальвдану, это на руку. Мальфрид можно только пожалеть: за ней спаситель не пришел, пока еще не поздно было ее спасти. Земной ее жених, Сигурд Олень, утешился с другой, а она осталась в Йотунхейме, где кровь ее остыла за двадцать пять лет, сердце окаменело.

Но с Рагнхильд такого не произойдет. Она останется неприкосновенной и возвратится в мир людей. Для этого Хальвдан сделал то, чего не сумел сделать когда-то ее отец. По крайней мере, нашел дорогу к ней. Войдя в этот странный дом и впервые увидев дочь Сигурда Оленя, Хальвдан сразу понял: он проделал этот путь не зря. Он уже видел немало дочерей конунгов, на одной из них десять лет был женат и знал, что далеко не каждая из них прекрасна и мудра, как бывает в сказаниях. Но Рагнхильд дочь Сигурда была особенной, кровь богов и героев сказывалась в каждой ее черте. Стройная девушка среднего роста казалась драгоценностью, как цветок из волос самой Фрейи. Продолговатое, немного вытянутое лицо с тонкими чертами имело уверенное и благородное выражение, глаза искрились умом, красивые темные брови и ресницы подчеркивали их живой блеск. Платье из драгоценного греческого шелка смотрелось неуместным в этом доме, но она носила его, как бабочка носит свои блестящие крылья или птичка – пестрые перья, даже не подозревая, что такие вещи надо беречь для особых случаев. Ее длинные, густые русые волосы спускались много ниже пояса, в этих прядях было что-то своевольное, буйное, противоречащее мягкости ее повадок, но это прирожденное стихийное своеволие и сдержанная мягкость, выработанная воспитанием, составляли друг с другом странное единство, делали Рагнхильд неповторимой, как морская волна, такой же нежной и при том сильной. Дух Хальвдана сразу запутался в теплых волнах ее волос, и возникло чувство: без нее он отсюда не уйдет. Йотунхейм не имеет права удерживать у себя такую красоту, она принадлежит мирам, где светит солнце.

– Оставайся здесь, – добавил Фьёр, обращаясь к Хальвдану. – В этом доме ты в безопасности. А я должен вернуться к матери, чтобы те двое ничего не заподозрили. Если будут неожиданные важные новости – я вам сообщу. Будь здорова, Матушка Идис.

Рагнхильд направилась к двери, чтобы затворить за Фьёром, и Хальвдан последовал за ней. Вдвоем они вышли и немного постояли, глядя, как Фьёр удаляется легкой непринужденной походкой. Тот скрылся за елями ниже по склону, и Хальвдан глянул вверх, на сумеречное небо, расчерченное слитыми полосами зеленовато-голубого света. Они подрагивали, устремляясь ввысь, как будто там, на немыслимой высоте, ветер трепал световые полотнища. И все это – не сон? Хальвдан никогда не видел снов, даже коротких, а этот длится уже… Он вспомнил, что успел повидать после перехода, попытался определить, сколько времени прошло, но не смог: здесь ведь не было ни солнца, ни полудня, ни вечера. Одинаково сумеречное небо в переливах разноцветного мерцания наводило на мысль, что здесь вовсе нет времени.

Мелькнуло неясное подозрение: а что если в Йотунхейме и время идет не так, как в Среднем Мире? Хальвдан испугался: время здесь и время там утратили сцепку между собой. Перед мысленным взором возник образ саней, что вдруг сломались вдоль, и два полоза, левый и правый, с безумной скоростью ринулись в разные стороны. За какую половину ни уцепись – с другой уже не встретишься.

– Почему здесь такое небо? – спросил он, отгоняя те пугающие мысли.

– Я недавно узнала. – Рагнхильд оглянулась на него, потом села на плоскую каменную плиту, одну из трех, служащих ступенями в дом Матушки Идис.

Хальвдан снял плащ, сложил его и, знаком велев Рагнхильд встать, постелил его на камне. Не садясь, Рагнхильд окинула Хальвдана пристальным взглядом с головы до ног. Хальвдан слегка дрогнул: не совершил ли он ошибку, сняв при ней плащ, – но подумал, что она не увидит ничего такого, что позволит обнаружить подмену. Вот худ снимать нельзя – станут видны темные волосы.

Желая прекратить осмотр, он снова знаком предложил ей сесть, и она повиновалась, подвинувшись, чтобы дать ему место. Хальвдан тоже сел, стараясь ее не касаться, и они посидели плечом к плечу, любуясь игрой света на небе.

– Похоже на скошенную траву, когда ее оставляют на лугу сохнуть, – сказала Рагнхильд.

– Может, это сено, которое слуги Одина готовят для Слейпнира и прочих божественных коней?

– Нет. Я спросила у Матушки Идис, она рассказала мне правду. Ты ведь знаешь, как Фрейр однажды увидел с небесного престола прекраснейшую деву, от чьих рук исходил свет…

– И полюбил ее в тот же миг, но не знал, кто она… Как же я могу этого не знать, когда Фрейр – мой предок. Да и эта дева, Герд дочь Гюмира, тоже. У них был сын Фьёльнир, а он – первый в ряду Инглингов. Я и мои предки – мы все потомки Фрейра и Герд.

– И правда. Тогда ты знаешь, как Фрейр выкупил свою невесту.

– Отдал за нее свой меч. Я бы сказал, странный выкуп. Видно, Гюмир боялся, как бы Фрейр однажды не перебил новую родню, и постарался его обезоружить.

– Дело не в этом. Герд была солнцем этого мира, ведь Суль, солнце Асгарда и Среднего Мира, сюда никогда не заходит. Когда Светозарная Герд просыпа́лась – в Йотунхейме светлело и наступало утро. Когда она уставала и удалялась на покой – темнело и приходила ночь, и все прочие йотуны тоже ложились спать…

– И если Герд слишком много хлопотала по хозяйству и рано уходила на боковую, то и у прочих день оказывался слишком коротким, – усмехнулся Хальвдан. – Впрочем, лентяи должны радоваться.

– Может, и так, но йотуны любили свое солнце. Им не улыбалось остаться в вечной тьме. И когда сюда явился Скирнир, сманил Герд на свидание с Фрейром в ту рощу и оттуда она не вернулась, они потребовали вместо выкупа меч Фрейра, потому что этот меч состоит из света и может сам светить. Это мерцание, – Рагнхильд показала на небо, – и есть отраженный свет Фрейерова меча. Присмотрись – видишь, он идет полосами? Они сливаются, но если вглядеться, то видно. Эти полосы – отражение светоносного клинка, светоча Йотунхейма.

Присмотревшись, Хальвдан задумчиво просвистел, словно говоря: вот это да! И правда – полосы, идущие вплотную друг другу, напоминали бесконечную череду отражений клинка, откованного из чистого света.

– А почему они зеленые и дрожат?

– Они бывают не только зеленые – ты еще увидишь и желтое сияние, и голубоватое, и густо-синее, всех оттенков морской волны, и красное, и цвета вереска, и даже алое, как заря в Среднем Мире. Меч Фрейра лежит на дне самого глубокого озера в самых высоких здешних горах. – Рагнхильд показала на череду далеких гор, уходящих в верхнюю тьму. – Йотуны долго думали, как устроить, чтобы меч светил всей их стране, но чтобы никто не мог завладеть им и натворить бед. И решили опустить его в озеро, где вода прозрачна, как роса. Оттуда свет меча свободно поднимается вверх, но никто во всех девяти мирах не сможет достать его. Вода колеблется над ним, потому отражение дрожит. Ты же видел, как солнечный свет играет на капле росы разными яркими цветами? Озеро – как огромная капля росы, а меч – солнечный луч внутри нее. Когда поднимается ветер, на озере случаются бури, сияние дрожит как бешеное, но на дне, где лежит меч, царит покой.

Хальвдан ничего не ответил, потрясенный этим открытием. Только смотрел на небесное мерцание и легко различал в нем отражение исполинского клинка, повторенное бесчисленное множество раз. Сияние всегда стремится вверх – меч Фрейра жаждет вернуться к своему настоящему владыке.

– И еще Матушка Идис сказала, что йотуны оттого все время пытаются завладеть девушками королевского рода, что надеются найти для себя новую Герд.

– Новую Герд? – Хальвдан в удивлении повернул голову к Рагнхильд; отметил при этом, что она и правда красива, как богиня, с ее взглядом и речью, исполненными непринужденного достоинства. – Но как это возможно?

– Отчего же нет? – Рагнхильд тоже повернулась к нему, пристально глядя в глазные отверстия личины и старясь поймать его взгляд. – Ты сам знаешь: все Инглинги – потомки Фрейра и Герд. Я тоже в родстве с ними через Сигурда Кольцо, отца Рагнара Меховые Штаны. Рагнарова внучка Аслауг была моей бабкой по отцу. Значит, и во мне есть немного крови Герд. Йотуны не так уж ошибаются, мне на беду.

– Но как… Ты, Рагнхильд, удивительно красивая девушка, ты умна и отважна, но как ты могла бы заменить богиню подземного солнца?

– Приглядись. – Рагнхильд протянула ему руки.

Хальвдан охотно взял их в свои; стараясь не показать волнения, вгляделся.

– Чем темнее, тем лучше видно, – сказала Рагнхильд.

Но Хальвдан уже увидел. Кисти рук девушки, лежащие в его ладонях, испускали слабый золотистый свет, и это не было отсветом с неба.

– Великие асы! – Хальвдан поднял взгляд к ее лицу. – Что это?

– Это сказывается кровь Светозарной Герд. Когда я попала сюда, мои руки засияли, как сияли у нее, только в сто раз слабее. Я сама не сразу разглядела это, только когда уже была в доме Матушки Идис и она уложила меня спать. Она велела огню погаснуть, стало темно, но я увидела, как что-то светится прямо на моей постели. Представь, как я удивилась, когда поняла, что это мои собственные руки! Матушка Идис объяснила мне, откуда это. Я тоже с трудом поверила. Знаешь, это очень удобно: не нужно огня, чтобы шить или делать еще какую-то мелкую работу, ее освещают сами мои пальцы. Жаль, это пропадет, когда я вернусь домой… Я же вернусь домой? – тихо спросила Рагнхильд.

Хальвдан мягко сжал ее руки, без слов давая понять: я сделаю для этого все, что смогу.

– Я здесь, чтобы вернуть тебя домой. И я не уйду без тебя, клянусь нашими предками в Асгарде.

Рагнхильд вздохнула, потом отняла свои руки и встала:

– Мне нужно убрать со стола.

Она пребывала в каком-то приятном смятении, и сама приятность его тревожила. Собственное лицо Рёгнвальда Достославного было куда красивее черной личины, но именно теперь, когда Рагнхильд разговаривала с личиной, это нравилось ей гораздо больше, чем дома, в отцовской усадьбе. Не оборачиваясь, она ощущала, как он неслышно поднимается по каменным ступеням, глядя на нее, и ощущение его взгляда приятно волновало.

Вслед за ней Хальвдан вернулся в дом, затворил дверь. Отметил, что и внутри дома освещение не самое обычное: четыре серебряные чаши на столе сияли ярче любых светильников, заправленных китовым или тюленьим жиром. Рагнхильд взяла со стола две чаши, влезла на скамью и убрала их на полку. Потом взяла еще одну и показала Хальвдану:

– Это Гро. Она была дочерью Сигтрюгга, конунга свеев. Гро, не расскажешь ли нам о себе? Гостю будет любопытно.

– О, конечно! – охотно заговорила чаша, и Рагнхильд поставила ее обратно на стол. – Я ведь не как некоторые, которым лишь бы поболтать, и неважно, слушает их кто-нибудь или нет. Я была обручена с одним великаном, хотя, разумеется, не сама так решила. Неужели я, да и любая девушка в здравом уме, могла бы добровольно сделаться наложницей чудовища? Кому бы понравилось делить с ним ложе? Кому из благородных дев понравилось бы своими тонкими белыми пальцами прикасаться к их косматой шерсти? Можно ли мириться со столь неравным браком?

Чаша разволновалась, голос ее зазвенел и стал отдаваться эхом в глубинах дома.

– Успокойся, дорогая! – Рагнхильд погладила ее узорный бок, хотя было видно, что эти слова задели ее, заставив опасаться за себя. – Расскажи, как ты избежала этого?

– Однажды я села на лошадь и поехала к озеру искупаться, а мои служанки шли за мной пешком. И вдруг я вижу – мне навстречу идет чудовище, все косматое, грязное, в звериных шкурах вместо человеческой одежды, а в руке у него огромная дубина! Ну вот, я думаю, идет мой суженый, Грип, чтоб его тролли взяли! Я и говорю ему: что ты встал, преграждая мне путь? Иди своей дорогой! Убирайся, откуда пришел! Иначе мой отец разобьет твою гнилую голову и выбросит труп в болото! Он говорит: нисколько я не боюсь конунга свеев! Я говорю: тогда стоит мне лучше вернуться домой, и пусть глаза мои никогда больше тебя не увидят. Он мне отвечает: спокойно возвращайся к отцу, о дева, и не нужно его молить разделаться со мной. Ведь известно, что поначалу девушка часто бывает строптива и непреклонна, но после всегда уступает! Но не пугайся меня: я и правда пришел сюда из-за Грипа, твоего жениха, но сам я никогда не стану принуждать деву к любви, если желание не обоюдно.

При этих словах Хальвдан невольно кивнул, дав понять, что разделяет это мнение. Рагнхильд бросила на него быстрый взгляд и уловила этот кивок.

– И еще он говорит: лучше я дам тебе это червонное золото в дар, и пусть наш союз длится вечно. А потом он вдруг сбросил эти мерзкие шкуры, и я увидела самого прекрасного юношу, какого только могла вообразить! – В звонком голосе чаши и сейчас слышалось восторженное волнение. – Оказалось, что это никакой не Грип, великан, а Грам – сын Скъёльда, конунга данов, человека мудрого, справедливого и щедрого, а Грам во всем следовал по стопам своего отца. Конечно, я не отказалась принять от него подарки в знак его любви ко мне, и у нас был сын, Гудорм… И ты не тревожься, Рагнхильд, что йотун попытается завладеть тобой. Может быть, тот, кто с виду неказист и черен, окажется куда лучше на вид, когда предстанет в истинном своем облике!

Хальвдан хмыкнул: нет, красотой лица ему с Рёгнвальдом не тягаться, так что свой истинный облик лучше поберечь от глаз.

– Спасибо, Гро! – Рагнхильд еще раз погладила чашу и бережно поместила ее на полку. Стоя на скамье, она с лукавством взглянула сверху вниз на сидящего у стола Хальвдана: – Я знаю, что Рёгнвальд конунг весьма хорош собой, никакому йотуну с ним не сравниться!

Хальвдан кивнул и усмехнулся под личиной, но чем-то слова девушки его покоробили. Весь вечер он старался говорить с ней от лица племянника, но заметил, что уверения в любви даются ему без малейшего труда и принуждения.

– Хотела бы я знать, как вы думаете отсюда выбираться? – сказала с полки большая серебряная чаша. – Неужели вы правда думаете, что Микиль-Тролль сам выдаст, где хранится его гибель? Йотуны, конечно, туповаты, но не настолько же! А Микиль-Тролль – весьма хитрая тварь.

– Пока он не показал себя особенно умным. – Рагнхильд подняла голову, обращаясь к полке. – Сколько раз они с Хаки приходили искать меня – и ушли ни с чем!

– Поцеловав козу и кошку! – фыркнула Сигрид, и другие сосуды захихикали.

– Ну, если ты собираешься вечно прятаться в этой нашей норе, тогда все в порядке! – не отставала Торхильд. – И со временем займешь место среди нас, бесплодно состарившись. Но мне казалось, ты хочешь вернуться домой.

– Конечно, хочу! – У Рагнхильд сердце укололо холодом при мысли, что когда-нибудь и она будет стоять в этом сверкающем ряду в виде какой-нибудь узорной плошки.

– Только защищаясь, войн не выигрывают! – задорно крикнула Альвильд, когда-то бывшая девой-викингом. – Нужно нападать!

– Они правы. – Как обычно, Матушка Идис появилась рядом с очагом прямо из тени. – Нам не следует надеяться, что Микиль-Тролль выдаст, где таится его погибель. Лучше поискать ее самим.

– Ты мудра, матушка! – одобрил Хальвдан. – Не хотелось бы мне, чтобы косматые чудовища, – он бегло глянул на полку, где стояла Гро, – тянули свои лапы к благородной деве.

Невольно он подумал при этом, что охотно сам обнял бы Рагнхильд, но отогнал это желание.

– Сейчас мы посмотрим. Дай-ка веретено.

Рагнхильд достала из корзины под лавкой свое веретено и подала Матушке Идис.

– Нужно что-то из серебра, – сказала та и придвинула самую маленькую из серебряных чаш. – Нужно что-то из золота.

Хальвдан стянул с пальца витое золотое кольцо и подал ей.

– Нужно что-то из железа.

Рагнхильд подвинула ей свой поясной нож, которым пользовалась за едой.

– Что-то из кости.

Рагнхильд дала костяную иглу для вязания.

– Налей в чашку воды. Теперь положи в черепок немножко горящих углей. Ну и… – Получив все это, Матушка Идис огляделась. – Пожалуй, возьмем еще волчий зуб. Он лежит вот там, в ларце.

Все эти вещи она разложила на столе, уже очищенном дисами от остатков ужина. В середину поместила веретено и крутанула его.

Веретено завертелось, Рагнхильд и Хальвдан следили за ним в одинаковом волнении. Важно, на какой предмет укажет острый конец веретена, когда остановится. Это и будет смерть Микиль-Тролля: от огня, от воды, от серебра или золота… Рагнхильд вспомнилось: какая-то из чаш рассказывала, как убили ее отца, заклятого от оружия: его не брало железо, и тогда враг по совету колдуна оковал дубину золотом…

Додумать эту мысль она не успел: веретено, не замедляя вращения, вдруг встало на нижний конец и запрыгало на месте. Рагнхильд ахнула; мельком заметила толпящихся вокруг стола дис и услышала, как по их стайке пробежал недоуменный ропот. Веретено бешено вращалось, стоя на нижнем конце, а потом упало на стол и почти замерло, бессильно покачиваясь. Неважно, на что указывал верхний конец: все это должно было означать, что нужного предмета на столе нет.

– Ничего подходящего, да? – огорченно воскликнула Рагнхильд.

– Может, попробовать медь? – предложил Хальвдан. – Или бронзу? Или камень?

– Микиль-Тролль сам из камня. Едва ли камень его убьет.

– Может, тогда человеческий хлеб, испеченный королевой и освященный на Йоль?

– Еще скажи – может, он утонет в йольском пиве! – насмешливо ответила Рагнхильд. – Как один ваш далекий предок.

– А, Фьёльнир! Ты слышала о нем?

– Да ведь ты сам приказала твоему скальду спеть ту вашу песнь о предках! Когда приехал к нам.

– Ммм… я забыл. Тут уж не до предков!

– Нужно что-то другое! – Пока они переговаривались, Матушка Идис шустрой мышью сновала по дому, выискивая еще какие-нибудь орудия. – Дайте веревку! Пойти поискать змею… а нет, у меня есть немного яда в горшочке… Девочки, вспоминайте! – Она подняла голову и обратилась к чашам на полке. – Среди ваших басен наверняка есть что-то об этом.

Чаши загомонили все разом, и Хальвдан, бросив лукавый взгляд на Рагнхильд, прикрыл уши руками. Она сделала то же самое; на ее пальце сверкнул яркий зеленый блик, и Матушка Идис тут же оказалась рядом.

– Давай твое кольцо!

– Возьми. – Рагнхильд стянула перстень с тремя зелеными камнями. – Только оно золотое, а золото мы уже пробовали.

– Я чую, что… Вот сюда. – Матушка Идис вернула Хальвдану витое колечко и положила на его место перстень Рагнхильд.

Потом она снова раскрутила веретено. Сделав всего несколько оборотов, оно замерло. Верхний конец указывал точно на перстень Рагнхильд.

– Но что это может значить? – Рагнхильд нарушила выжидательное молчание. – Как мой перстень может принести смерть Микиль-Троллю?

– Может, если он его наденет, его разорвет? – предположил Хальвдан.

– Мо… нет, не может! Это же его собственный перстень – то есть был. Сам Микиль-Тролль и подарил его моей матери, когда она приняла ребенка у его жены… О боги, это же и был Хаки! Но все равно не понимаю, как перстень может угрожать его же бывшему хозяину.

– И ты не знаешь? – Матушка Идис посмотрела на Хальвдана.

– Нет.

– Стало быть, придется нам надеяться, что во сне к кому-то из нас придет добрый советчик. – Матушка Идис вздохнула и встала. – Ступайте оба спать. Мои дочери проводят тебя. – Она указала Хальвдану в глубину дома, где неслышно снующие дисы приготовили ему постель в каком-то из бесчисленных закоулков.

– Охотно, только позволь мне выйти ненадолго.

Хальвдан вышел за дверь, прикрыл ее за собой и удалился к расселине скалы: для спокойного сна требовалось совершить одно небольшое дело. Небо почернело, но несколько ярко-зеленых, с синим отливом полос выделялись ярче. Они напомнили Хальвдану шею и хвост павлина – эту удивительную птицу в ярком оперении его матери привезли из далеких восточных стран, вместе с блестящими цветными шелками и тремя стройными смуглыми рабынями.

Подумать только, этот шелковый блеск в небе – отражение Фрейрова меча, спящего на дне глубочайшего озера в высоких горах… Он лежит там немыслимо давно и будет лежать до самого Затмения Богов. Йотуны постарались, чтобы никто не смог достать его, ведь этим мечом можно убить любого из них, какой бы природы он ни был – огненной, ледяной или каменной. Какие красивые зеленые отблески… как самоцветы в перстне Рагнхильд…

Самоцветы в перстне Рагнхильд…

Быстрым шагом Хальвдан вернулся в дом.

– Матушка Идис! Рагнхильд! Где вы! Я понял!

Из-за резного столба выглянула Рагнхильд, Матушка Идис появилась перед очагом прямо ниоткуда.

– Что ты понял?

– Я понял, как связаны эти камни, – Хальвдан подошел и взял руку Рагнхильд с перстнем, – и смерть Микиль-Тролля.