Прядь 54

Когда-то давно, еще девочкой, Рагнхильд однажды спросила у матери: правду ли люди говорят, что отец – оборотень и умеет превращаться в оленя? Тюррни засмеялась. «Нет, это неправда, – утешила она дочь. – Его прозвали Оленем, потому что он с молодости любил носиться в одиночестве по горам, как олень! Так что не бойся, копытца у тебя не отрастут».

Охота на крупных зверей была страстью Сигурда конунга. Он предавался ей зимой и летом, отважно вступая в схватку с медведем, лосем, вепрем, оленем, рысью. Он ходил всегда один, брал с собой только двух собак, Бейнира и Беру, и говорил, что каждая из них умнее иного человека. Сигурду нравилось единоборство с крупным зверем, где человек и зверь выступали на равных. Рагнхильд отчасти понимала это его стремление: борьба со зверем для отца была проверкой сил и удачи, схваткой с самой судьбой. От этих подвигов у него осталось немало шрамов, и в последниие годы он порой недоумевал, почему раны так медленно стали заживать, нет ли тут колдовства? Тюррни как-то напомнила, сколько ему лет. Сигурд только вздохнул, но от привычек своих и не подумал отказаться. Даже напротив: сознавая, что стареет, он еще сильнее жаждал убедиться в крепости своей руки. А может быть, ждал, что однажды под шкурой медведя или вепря ему навстречу выйдет кто-то из богов. И каков бы ни оказался исход этой схватки, он надолго сделает Сигурда героем преданий.

Начало зимы – самое подходящее время для подобных встреч. Последние листья облетали, уже несколько раз выпадал снег, но после таял, только зелень елей и мхов немного оживляли мир, полный бурой, мертвой растительности на сером камне. Ни в какую другую пору Средний Мир не делается таким близким к иным мирам. Весной тоже пусто и голо, но весной земля, вода и сам воздх сосредоточены на себе, на здесь и сейчас, на стремлении расти и заполнить жизнью все вокруг. Иное дело – начало зимы. Здесь и сейчас уже делать нечего, дух сам собой отрывается от мертвенной земли и пускается в странствия.

Каждый день Рагнхильд расспрашивала, не слышно ли что-нибудь о Хаки. Только раз пришла весть, будто он убрался куда-то на юг, и Рагнхильд надеялась, что больше он не посмеет вернуться. Сигурд конунг объявил Хаки вне закона в своих владениях, и после того, что тот натворил, с ним уже никто не станет разговаривать, а всякий сразу схватится за оружие.

Мысли людей понемногу обращались к зимнему солнцевороту: там еще четыре недели – и наступит Йоль, середина зимы. От Элдрид никаких вестей не поступало, и Рагнхильд вздыхала: то ли ее подружка на радостях забыла свое обещание, то ли у нее просто не хватило ума выудить у мужа нужные сведения. Сколько Рагнхильд успела узнать Рёгнвальда, из самолюбия тот не захочет сознаться, что вместо себя отправил на подвиг кого-то другого, пусть даже никакой выгоды ему этот подвиг уже не обещает.

Однажды утром, под легким снегом вернувшись из козьего хлева, Рагнхильд обнаружила в теплом покое отца, одетого в одежду из шкур и меховую шапку. Это был его охотничий наряд – в нем человек совершенно сливался с осенним лесом.

– Куда это ты собрался, конунг? – спросила она и тут же увидела рядом любимую рогатину отца – охотничье копье на крепком ясеневом древке, с длинным лезвием, с перекрестьем. – Кто бросил тебе вызов на этот раз? Жирный осенний медведь или свирепый клыкастый вепрь?

– У оленей сейчас гон, – напомнил ей отец. – Арне сказал, что Ольховой горе видели белого оленя. Я должен его добыть, боги его послали для меня!

– Да будет счастье твоим рукам! – пожелала Рагнхильд, подавляя вздох.

Теперь, когда матери не стало, она с еще большей тревогой думала о схватке отца с крупным опасным зверем один на один. А Сигурд, напротив, стремился к этой схватке в жажде убедиться, что удача не вовсе покинула его.

– Может, это какой-нибудь альв! – сказал Гутхорм, как всегда угрюмый оттого, что отец не брал его с собой. – Всякий дурак знает – белые олени просто так не появляются, особенно в эту пору.

– Это королева альвов! – подхватила Рагнхильд. Они вышли во двор поглядеть, как отец садится на коня. – Узнала, что… – она запнулась и вздохнула, – что конунг Хрингарики овдовел, и теперь заманивает, чтобы предложить себя ему в новые супруги.

– Не желаю я иметь мачеху из рода альвов! – возмутился Гутхорм. – Первое, что она сделает – превратит нас с тобой во что-нибудь, чтобы освободить место для собственных детей.

– Ну, если отец вернется из леса в сопровождении златоволосой красотки, мы уж будем знать, что от нее ждать!

Переговариваясь, они смотрели, как Сигурд конунг машет им рукой и выезжает со двора, с луком и рогатиной у седла, а Бейнир и Бера весело бегут за ним. Дай им сейчас кто-нибудь заглянуть в ближайшее будущее, они без колебаний выбрали бы златоволосую красотку из леса, пусть бы у нее даже был коровий хвост – только не то, что им предстояло на самом деле.

Сигурд конунг очень хорошо знал не только окрестности, но и всю Хрингарики, изъезженную им вдоль и поперек. Ольховая гора была не слишком далеко, и верхом он добрался до нее задолго до полудня. Название горе дала небольшая рощица у подножия, а почти все ее, как и другие горы вокруг, занимал густой еловый лес. На отвесных поверхностях рыжую хвою сменял темно-зеленый влажный мох, расцвеченный более светлыми, сизыми, серо-зелеными лишайниками. Пока Сигурд ехал, несколько раз проглядывало солнце, снег на ветвях подтаивал и падал крупными холодными каплями.

Коня Сигурд оставил на Ольховом хуторе и дальше пошел пешком, с двумя собаками. Шел осторожно, стараясь не производить шума, чутко прислушиваясь, – не прозвучит ли где призыв самца? Протрубил в висевший на шее особый рог-манок – его пронзительные, несколько визгливые звуки, подражали призывному крику одного рогатого конунга леса к другому. Несколько раз ему попались свежие следы оленьих копыт, и хотя след пропал на голом камне, добыча была где-то рядом. Время от времени Сигурд тер палкой по столу дерева – олень услышит знакомый звук и решит, что это его соперник точит рога перед схваткой.

Собаки сновали вокруг, нюхая землю. Сигурд замечал, что они настороже, и ждал, что вот-вот среди темных елвых стволов мелькнет белая шкура, покажутся величественные рога.

Сигурд снова затрубил – и вдруг ему ответили, причем недалеко. Приготовив лук, Сигурд крадучись двинулся в нужную сторону. Пристально вглядывался в заросли, часто замирал, надеясь увидеть оленя раньше, чем тот увидит его. Присев за корягой, еще потрубил и затаился, высматривая движение.

Слева высилась крутая, отвесная скала, перед ней лежала довольно ровная поляна, покрытая мхом и поросшая редкими большими елями. Дальше склон еще понижался и переходил в каменный берег небольшого лесного озера. Вот на другом конце поляны за елями появилось крупное белое пятно. Выцеливая его, Сигурд замер, почти перестал дышать. У него были стрелы, снабженные наконечниками под названием срезень, способными нанести глубокую рану. Лишь бы чудный зверь подставил бок под выстрел…

И вдруг за спиной у Сигурда раздался свист – издаваемый, несомненно, человеком. Он обернулся – и в пяти шагах от себя наткнулся взглядом на две чумазые, дикие рожи, смотрящие из-за верхних кромок щитов. Оттуда же виднелись лезвия секир.

– Брось лук, Сигурд конунг, иначе Брими продырявит тебя насквозь, что твоего оленя! – сказал один.

Эту рожу Сигурд узнал по выбитому левому глазу – видел такую в дружине Хаки. Нехорошее предчувствие овладело им – как бы ему на этой ловле не оказаться дичью, – но он не испугался.

– Кто вы и что вам надо? – надменно спросил он, смещаясь так, чтобы скала оказалась у него за спиной. Пожалел об отсутствии щита, но на охоту боевое снаряжение не возят. – По виду вы здорово смахиваете на объявленных вне закона.

– Мы пока что нет. А вот вожак наш в твоей земле вне закона. Потому мы и хотим, чтобы ты дал слово поговорить с ним, как полагается. Иначе посмотрим, как ты один одолеешь четверых.

– Хаки? Ночной Берсерк? Он где-то здесь, этот выродок, что женщиной прикрывал свою жалкую шкуру?

– Я здесь, Сигурд! – раздался знакомый, глухо звучащий голос с другой стороны.

Сигурд был вынужден обернуться, хоть и помнил о тех двоих за спиной и еще о Брими, наверняка с луком, где-то вне поле его зрения.

К Сигурду приближался Хаки, в одежде из белой овчины мехом наружу, которую он и принял за оленью шкуру. Хаки имел вид еще более суровый и непримиримый, а также еще более дикий: казалось, эти дни он прожил в лесу.

– Не дергайся, Сигурд! – предостерег он. – Я тут не один и нас не трое. У меня почти три десятка человек, клянусь головой Имира. Выстрелишь – они изрубят тебя в мелкие клочки. Давай поговорим.

В три десятка человек Сигурд не поверил, но двоих видел своими глазами. Даже если он так удачно выстрелит, что обезвредит одного, то уйти от двоих оставшихся едва ли получится: неровная, усеянная камням местность, скользкий влажный мох и хвоя мало подходили для бега, а все трое противников были намного моложе его.

– Не мне бояться тебя и твоих людишек. – Сигурд опустил лук. – Со мной два пса, и каждый из них умнее и сильнее тебя. Вот только в наглости тебе нет равных. Будь у тебя немного ума, ты уже убрался бы назад в Йотунхейм и больше никогда не высовывал оттуда носа. На моих землях тебе делать нечего.

– Я так просто не уйду. Я хочу взять в жены Рагнхильд и сделаю это.

– Выбери себе в жены любую троллиху, но моей дочери тебе не видать.

– Давай мы убьем его, Хаки, да и все! – крикнул один из бродяг. – Чего ты разговариваешь, он только и знает, что оскорблять нас!

– Нет, – упрямо ответил Хаки. – Ты, Сигурд, не знаешь главного. Я – сын Мальфрид, дочери Эйстейна. Я тоже – из рода конунгов, ничуть не хуже тебя.

– Если ты признаешься, что сын Мальфрид, значит, твой отец – Микиль-Тролль?

– Пусть так. – Хаки бросил на него мрачный взгляд из-под спутанных темных кудрей. – Моя мать – из рода конунгов Хадаланла, мой отец – конунг в Йотунхейме. Я равен тебе родом. И будет хорошо, если ты отдашь мне твою дочь.

– Да будь ты хоть трижды из рода конунгов, Рагнхильд и слышать о тебе не хочет. Оставь эти мысли и проваливай.

– Я никуда не уйду. Разрешим наш спор поединком. Мы равны родом, и ты не можешь отказаться, если я тебя вызываю. Не настолько же ты еще стар, чтобы бояться молодого соперника?

– А если стар, – крикнул из-за щита Орм Кривой, – так лучше сразу сдаться и не скрипеть!

Сигурд огляделся. За спиной у него была отвесная скала, Хаки стоял перед ним, словно врос в камень, всем видом давая понять, что не сдвинется с места, пока не добьется своего или не умрет. Справа были те двое, слева Сигурд улавливал подозрительное движение за елями – там прятался кто-то еще. Да Брими наверняка держал его под прицелом откуда-нибудь сверху.

– Какие условия ты предлагаешь… сын конунга троллей?

– Только ты и я, мы вдвоем, больше никто не вмешивается. Мои люди отойдут, ты привяжешь собак. Оружие – у кого какое есть. Если я выиграю – Рагнхильд моя. Если ты выиграешь – я ухожу и больше никогда не показываюсь в Хрингарики.

– Если останешься жив. Этого я тебе не обещаю.

– Так и я не обещаю! – бросил Хаки, и его глаза сверкнули злобой, как ни старался он сохранять невозмутимый вид. – Не хочешь со мной по-хорошему, так будет по-плохому!

Есть такие люди, для которых «по-хорошему» означает «как выгодно мне», и когда упрямый мир отказывается исполнять их желания, они считают себя вправе добиваться своего силой.

Сигурд положил лук на землю в стороне и привязал собак. Те прыгали и подвывали, понимая, что хозяину грозит беда, но ремни держали их возле старой ели. У Сигурда остался меч в ножнах и копье в руках, у Хаки – двуручный боевой топор.

Не теряя времени, соперники сошлись. Положение у них было примерно равное: оружие на длинном древке не позволяло держать щит, так что Хаки свой прислонил к дереву. Сигурд понимал: молодость и бо́льшая выносливость дает Хаки преимущества, так что затягивать не стоит. Один из первых его выпадов оказался удачным – острое лезвие копья задело Хаки левый бок, а еще один – левую голень. Серая шерстяная обмотка потемнела от крови. Однако Хаки устоял на ногах и ловким выпадом секиры перерубил древко Сигурдова копья.

Люди Хаки, встречавшие его раны злобными выкриками и бранью, теперь разразились радостными воплями. Отбросив бесполезный обломок древка, Сигурд живо вынул меч. Мечом он владел прекрасно, но положение его стало весьма угрожающим: бо́льшая длина бродекса позволяла Хаки доставать противника раньше.

– Давай, давай! – вопили Орм и Кефли. – Бей его! Руби!

Теперь Сигурду пришлось забыть о том, чтобы самому нападать, и непрестанно уворачиваться, перемещаться, теряя силы. Он еще сохранял надежду на выгрыш – если Хаки поскользнется, что на влажной хвое было весьма вероятно, или еще какой-то его промах даст Сигурду возможность сблизиться на длину клинка, и тогда он мог бы окончить бой одним точным ударом.

Однако удача была не с Сигурдом. Хаки нанес быстрый колющий удар бродексом, словно копьем, и хотя Сигурд увернулся, острый конец лезвия задел его по лицу прямо над правой бровью. Рана не тяжелая, но опасная слепотой – кровь залила Сигурду глаза, и теперь он едва видел своего противника.

Бейнир и Бера скакали на привязи, лаяли и выли, но ничем не могли помочь своему хозяину. Наполовину ослепленный, Сигурд больше не мог бегать по поляне и отступил к отвесной скале, чтобы иметь прикрытую спину. Хаки же увидел в этом удобный случай и снова вскинул бродекс. Малейшая заминка Сигурда – и тяжелая секира разобьет ему голову, как орех.

Хаки нанес удар, но Сигурд сумел уклониться. Лезвие со звоном, со всего размаха, ударило по камню, высекло искры и отскочило. Не давая Хаки времени на новый замах, почти вслепую Сигурд шагнул вперед, приближаясь на длину клинка, взмахнул мечом – удар пришелся на правую руку Хаки чуть ниже локтя. Острое лезвие, выкованное рейнскими мастерами, разрубило кость. Кровь хлынула потоком на зеленый влажный мох.

Хаки прянул назад, и наземь полетели два предмета – бродекс и отрубленная рука его владельца. Над поляной взлетел вой боли и ярости от непоправимого увечья. Левой рукой Хаки зажал обрубок, пытаясь остановить кровь. Сигурд, пользуясь передышкой, торопливо вытер лицо: по этому вою он понял, что врагу нанесен серьезный ущерб, и надеялся быстро добить его, пока не опомнился.

И увидел, как какой-то человек выскочил из-за елей, где прятался, подбежал к Хаки с сулицей в руке, замахнулся, собираясь вопреки всем правилам, запрещавшим вмешиваться, метнуть ее в Сигурда… Но Хаки, выпустив свой обрубок, левой рукой вырвал у него сулицу. Легкое метательное копье можно бросить одной рукой. Сигурд успел осознать опасность и прянул в сторону, но попал башмаком в выбоину камня, потерял равновесие, покачнулся. Стараясь удержаться на ногах, прижался к влажному зеленому мху на отвесной скале…

Хаки был полон чувства, что сейчас умрет, но не собирался умирать в одиночестве. Последние мгновения жизни он намерен был потратить на то, чтобы захватить противника с собой, и ярость даже оттеснила из сознания боль. Оскалив зубы, с диким искаженным лицом, он вскинул сулицу, чтобы пригвоздить Сигурда к скале.

Его глаза успели увидеть, как за спиной Сигурда вдруг появился черный провал, которого там только что не было; в этом провале встала рослая женщина с длинными, беспорядочно заплетенными седыми волосами, в поношенном платье багряного шелка. Серыми руками, унизанными золотыми браслетами, она обхватила Сигурда сзади и потянула на себя, пытаясь увлечь в скалу.

Рука Хаки метнула сулицу раньше, чем до ума дошло, что такое увидели глаза – тем более что ничего подобного он ожидать не мог. Сулица попала точно в цель – в грудь Сигурда; с небольшого расстояния силы броска хватило, чтобы пронзить сразу оба тела, тесно прижатые одно к другому.

Глаза Сигурда широко раскрылись, изо рта выплеснулась кровь, и он завалился назад, увлекаемый тяжестью мертвой женщины, которую даже не успел увидеть. Едва ли он даже успел осознать, что за полмгновения до смерти угодил в любовные объятия, ждавшие его двадцать пять лет, и что сулица Хаки сковала их воедино прочнее любых брачных даров…

– Матушка! – долетел из черного провала чей-то полный ужаса далекий голос.

В тот же миг черный провал закрылся. Хаки, видя, что враг его исчезает, рванулся вперед и уткнулся в скалу. Уцелевшей левой рукой зашарил по камню перед собой – не нашел ничего, кроме мокрого мха с налипшими еловыми иглами.