Прядь 56

Подползли скорые зимние сумерки, но туман полностью рассеялся. Длинная череда темных гор появилась над озером, и Рагнхильд подумала: похоже, туман этот был наведен чарами, чтобы Хаки со своим отрядом мог приблизиться к усадьбе незамеченным. Не так долго он пробыл в Йотунхейме, однако чему-то успел научиться.

При виде гор она вспомнила об отце, и во лбу снова появилась боль – предшественница слез. Когда Хаки переносили в дом, Рагнхильд заметила в толпе чужаков знакомое одноглазое лицо. Она спросила, где тело ее отца, и Орм покачал головой: нету тела. На миг в душе вспыхнула надежда: если тела нет, так может, смерть Сигурда – ложь? Но Кефли Хвощ ей пояснил: из скалы высунулась женщина-тролль, вся серая, как камень, и в золоте, и увлекла Сигурда внутрь вместе с сулицей, пробившей ему грудь. Орм и Кефли видели эту женщину, хоть и мельком; Рагнхильд сумела вытянуть у них достаточно, чтобы узнать ее. Мальфрид! Она ли послала того белого оленя, за которым Сигурд отправился на Ольховую гору – или даже сама им прикинулась? Неужели это она заманила Сигурда под клинки Хаки и его отморозков? В это Рагнхильд не верилось: она прекрасно знала, что Мальфрид терпеть не может Хаки, хоть он и есть ее родной сын. Скорее Мальфрид, овдовев после смерти Микиль-Тролля, вспомнила первого жениха и решила двадцать пять лет спустя все же завладеть им. Но подманила его на чужую добычу и предала в руки Хель…

И вот они, Рагнхильд и Гутхорм, осиротели полностью! Сперва Тюррни, потом Сигурд! Родной дом за один вечер стал чужим: теперь в нем распоряжались люди Хаки. Первым делом они зарезали корову и двух свиней; съесть столько мяса им было не под силу, но они упивались самой возможностью наесться до икоты, до тошноты (что многие успешно и проделали). Как поняла Рагнхильд из их разговоров, до того им пришлось поголодать. Они без стеснения распотрошили все лари в доме, не глядя, чьи они, вытащили всю хорошую оджежду и заменили ею свои вшивые обноски, а те с хохотом швыряли в костер посреди двора. При дележе добычи произошло несколько драк, были разбито несколько носов, а один человек убит своим же товарищем. Но никто не огорчился: убитого просто вынесли за ворота и там оставили. Одна доля добычи, стало быть, освободилась. Столы в медовом зале были завалены снедью: вперемешку лежали хлеб и сушеная рыба, козий сыр и вяленое мясо, солонина, каша, лепешки. Чужаки вынесли из кладовок все съестное, вскрыли бочки пива и меда, ожидавшие прихода Йоля.

Пир их был таким буйным и безобразным, что Рагнхильд рада была найти приют в родительском спальном чулане. Туда со двора перенесли Хаки и устроили на ложе, которое совсем недавно Сигурд делил с Тюррни. Рагнхильд содрогалась от негодования, видя, как на этом ложе покоится Хаки-полутролль, убийца законного хозяина. У него началась лихорадка, и Рагнхильд, слушая его хриплое дыхание и видя пот, струящийся по лицу, надеялась, что жар воспалившихся ран его погубит. Она понимала, что эта смерть не столько улучшила, сколько ухудшила бы ее положение: сейчас она была добычей Хаки, почти женой, и это защищало ее. Но что станется с ней, окажись она добычей всей этой песьей своры? Самое лучшее – ее отвезут к другому Хаки, сыну Гандальва, и сделают его рабыней. Но даже понимая это, она мечтала, чтобы боги покарали Хаки и он заплатил за свои преступления.

Сюда же она велела перенести Гутхорма, и его положили на большой ларь с плоской крышкой. Брат, с перевязанной головой, ненадолго пришел в себя, к ее радости, но тут же снова закрыл глаза, так и не успев осознать, что произошло. У него была сильно разбита голова, волосы слиплись от крови. Но, смыв кровь и ощупав череп дрожащими пальцами, пролома Рагнхильд не нашла. Однако уверенности не было: от матери она кое-что знала о родах и о лихорадках, но пользовать проломленные головы ей не доводилось. В переломах понимал Стейнольв Змей, но он сидел взаперти вместе с хирдманами, а ее просьбы привести его никто не стал слушать.

Не имея выбора, Рагнхильд, когда силы совсем ее покинули, устроилась на той же лежанке, на самом краю, подальше от Хаки. Отвернувшись и слыша позади себя его хриплое дыхание, она подумала: останься они наедине, хватило бы у нее духу накрыть его голову подушкой или плащом и подержать, пока не задохнется? Решимости, пожалуй, хватило бы, но разум советовал повременить с местью. К тому же кто-то из людей Хаки постоянно стерег его, сидя возле лежанки. Несмотря на усталость, Рагнхильд не могла заснуть; ей казалось, она непрерывно слышит дыхание Хаки, голоса его людей, сменявших друг друга, видит свет жирового светильника на ларе. Но все же ночь прошла быстро, а значит, она засыпала, сама того не замечая, а потом просыпалась опять.

Утром никто не собирался варить кашу – хватало остатков вчерашнего пиршества. Только к полудню люди Хаки понемногу проснулись и взялись за еду и питье. К тому времени, к досаде Рагнхильд, Хаки очнулся. Жар у него спал, он смог сесть в постели и потребовал еды.

– Покорми его! – велел Рагнхильд морщинистый бородач с длинными каштановыми волосами и нехваткой зуба на верхней челюсти. – Раз ты его жена, ты о нем и заботься.

Рагнхильд видела, что этот бородач распоряжается чужаками и его почти всегда слушаются; его называли Торстейном, и он со вчерашнего дня расхаживал в крашеной шерстяной рубахе Сигурда, чем внушал Рагнхильд особенное отвращение.

Однако это его распоряжение она сочла за лучшее исполнить: пока ее признаю́т женой Хаки, никто другой ее не тронет. Двор и ворота чужаки держали под охраной, выйти из усадьбы никто без их позволения не мог, но по двору Рагнхильд ходила свободно. Она побывала в хлеву, где служанки, тоже выпущенные для готовки еды, доили коз, взяла горшок свежего молока и понесла в дом. Однако не все оно предназначалось для подкрепления сил Хаки. Войдя в холодные сени, Рагнхильд быстро плеснула молоком на порог и взмолилась:

– Матушка Идис! Если ты слышишь меня, помоги! Моя мать умерла, мой отец убит, мой брат тяжело ранен! Это все Хаки, проклятый тролленыш! Я совсем одна, я не хочу за него выходить…

– Что ты там бормочешь? – К ней шагнул оказавшийся в сенях какой-то из чужаков, и вид у него был самый злобный. – Разливаешь молоко? Творишь чары?

Рагнхильд гневно взглянула на него:

– Я поскользнулась! А это молоко для вашего вождя, отойди с дороги!

На ходу она оглянулась на порог: в темноте было плохо видно, но показалось, что молоко уже исчезло. Очень хорошо Рагнхильд знала, что будет дальше. «Бульк! – скажет какая-то из чаш на длинной полке в беспредельном доме, Торхильд или Сванхвит. – Козье молоко от Рагнхильд из Хрингарики! Просит защиты от злодеев, захвативших ее дом!» И что прокричит в ответ Матушка Идис?

Однако даже если ее благосклонность к Рагнхильд неизменна, чем здесь помогут ее молчаливые дочери-дисы?

Брат, к ее радости, тоже пришел в себя, но только стонал, не открывая глаз, от ужасной головной боли и морщился от тошноты. К счастью, кое-какие запасы сушеных целебных трав, сделанные Тюррни, хранились в спальном чулане, и Рагнхильд сделала отвар ивовой коры. Правда, его пришлось разделить между Гутхормом и Хаки, однако Рагнхильд утешалась тем, что раны Хаки куда тяжелее. Разбитая голова заживет, а вот новая рука у Хаки не вырастет.

Или вырастет? Он же наполовину йотун!

Торстейн, опытный в этих делах, перевязал раны Хаки, и после полудня тот настолько оправился, что приказал готовиться к отъезду.

– Думаешь, что завтра сможешь сесть в седло? – Торстейн недоверчиво хмыкнул. – Удержишь поводья одной рукой?

– Не смогу – поеду в повозке. У них должна быть повозка.

– Да, видел такую в клети. – Торстейн почесал в дремучей бороде и снова хмыкнул. – А не позор ли тебе, конунг, ездить в повозке, как бабы?

Рагнхильд отвернулась, прижав пальцы ко рту: этого выползка именуют конунгом, а он принимает это как должное!

– Много бы ты понимал! Не слышал ты, что сам Фрейр из своего святилища выезжает в повозке? Нет? А потому что дикий ты, как лесной вепрь! А я – потомок Фрейра, мне тоже можно так. Подбери лошадей, если вы еще не всех сожрали. Нам все равно понадобится повозка, чтобы везти королеву.

Какую еще королеву, не поняла Рагнхильд.

– Оно да, – почесывая в бороде, согласился Торстейн, и поглядел на нее. – Да там пожитки всякие…

Отъезд был назначен на утро, а к вечеру у Хаки вновь поднялся жар. Он впал в забытье, к облегчению Рагнхильд. Будь он хоть немного здоров, она предпочла бы спать на полу, но не делить с ним лежанку. Все здесь знали: охваченный страстью во сне, Хаки может наброситься на того, кто окажется рядом, будь то другой мужчина или даже баран! А потом оправдываться, что это, мол, была овца…

К утру жар отпустил Хаки, он был довольно слаб, но духом бодр. Его подняли, но он вышел во двор сам, опираясь здоровой рукой на Кефли Хвоща. Повозка на больших деревянных колесах уже была наполнена пожитками Рагнхильд, здесь же стоял запертый ларь из спального чулана, где хранилось серебро и прочие сокровища Сигурда. Хаки уложили на запасы дорогих мехов и свернутых ковров, рядом с ним устроили Гутхорма. Его Хаки тоже приказал взять с собой, не желая оставлять парня на свободе. Рагнхильд и жалела об этом, и радовалась, что может сама ухаживать за братом.

Наконец тронулись, оставив позади разоренную усадьбу. На берегу Тюрифьорда, у каменных плит ждали два корабля. Часть людей осталась, чтобы перегнать скот по берегу, а большинство, с Хаки, пленниками и прочей добычей, погрузились на корабли и отплыли, и держа путь на север. У Рагнхильд было чувство, что она скована дурным сном, и никак из него не выпутаться. Нельзя было так сразу принять, что ее отца нет в живых, родной дом разорен и покинут, сама она утратила свободу, что доля ее отныне – горе и унижение. Казалось, вот-вот это кончится, что настоящая ее жизнь вот-вот их догонит и вернет все как прежде.

Но два корабля все плыли, знакомые горы уходили назад, и чем больше холодной серой воды отделяло Рагнхильд от родного причала, тем сильнее ею овладевало чувство, что все это – непоправимая правда. Из Тюрифьорда вышли в большую реку, которая так и называлась – Сторэльва. На веслах корабли поднимались по ней до устья Рандсельвы, перешли в нее, пересекли невидимую границу фюльков и подошли к другому озеру, узкому и очень длинному, под названием Раннсфьорд – оно находилось уже в Хадаланде. У озера устроили стан: развели несколько костров, повесили котлы, разделали прихваченного в дорогу барана, стали варить мясо. Поев, пустились дальше по Раннсфьорду, мимо гор на обоих берегах, таких же пологих, поросших хвойным лесом. Подняв паруса, плыли до сумерек. На ветру Рагнхильд замерзла до дрожи и даже думала, что если так дальше пойдет, она простудится и умрет, не доставив Хаки удовольствия воспользоваться его удачей. Похоже, и Хаки это понимал, поскольку приказал причалить неподалеку от большого хутора. Все его воинство там поместиться не могло, но самого Хаки и Гутхорма перенесли в хозяйский дом, а Рагнхильд провели в женский покой. Там она наконец отогрелась и заснула крепким сном, совершенно измученная, среди каких-то незнакомых женщин, никого из них не замечая. Тянуло заплакать от горя, тоски и безнадежности, но на слезы не было сил, и она жаждала кануть в бездну беспамятства – навсегда.

Настало утро, она проснулась, но увидела вокруг все тот же опостылевший унизительный сон. Почти весь этот день плыли по Раннсфьорду, а к вечеру прибыли в те края, которые Хаки считал своими родными. Там, у северной оконечности бесконечного, как Рагнхильд казалось, Раннсфьорда, находилась усадьба Поющий Ручей, где и сейчас жил старый Вестейн бонд.

Дружина выгрузилась из кораблей. Хаки был слаб, Гутхорм не стоял на ногах, и Торстейн велел взять на ближнем хуторе повозку для снопов. Лошадей не нашли – хозяева с перепугу угнали их в горы и сами убежали, – и тащить повозку пришлось людям. Хаки сидел с гордым видом, будто то самое изваяние Фрейра, которое в Упсале вывозят из храма по праздникам. Рагнхильд пришлось занять место рядом с ним, и ей хотелось закрыть лицо руками, чтобы не видеть этой нелепости. Хорошо еще, что ехать от озера было совсем недалеко.

Последние годы принесли немал тревог и всей области Хадаланд, и дому Вестейна. Оба его сына, однажды уехав вместе, чтобы поддержать Эйстейна конунга, с тех пор перенесли немало разных превратностей: Ульв-Харек попал в плен и перешел на службу к Хальвдан Черному, Хаки на полгода исчез невесть куда. Приближение внушительного отряда людей самого разбойничьего вида так напугало Вестейна, что он и его домочадцы хотели бежать прочь – но не успели.

Никогда в жизни старый Вестейн так не удивлялся. Во двор въехала повозка для снопов, которую вместо лошади тащили люди, в повозке сидела незнакомая девушка – и его младший сын Хаки! На глазах у застывших в изумлении домочадцев разбойничьи рожи помогли Хаки сойти на землю, и раздался женский крик – это жена Вестейна, Гудрид, увидела, что у Хаки нет правой руки, а есть культя по локоть, обмотанная окровавленной тряпкой.

– Помолчи, мать! – Хаки повелительно двинул уцелевшей рукой и, опираясь на сулицу, сделал два шага к Вестейну. – Смотри, отец! Это я, твой сын Хаки! Тот, кого вы всегда не любили, дразнили, оскорбляли! Я знаю, вы меня считали подменышем. И вот гляди: я привез целую повозку сокровищ. Вот там сидит Рагнхильд, дочь Сигурда Оленя, бывшего конунга Хрингарики. Она моя невеста, уже почти жена. Вели женщинам немедленно варить свадебное пиво. Я женюсь на дочери конунга! Что, не ждали такого от меня?

– Сынок! – Гудрид слабо всплеснула морщинистыми руками. – Что с тобой случилось? Где ты был так долго? Эта рана…

– Рана… – Хаки покачнулся. – Вздор… безделица. Сигурд отрубил мне руку… а я лишил его жизни, захватил его дочь и сокровища. И теперь… вся его удача… моя…

Едва это вымолвив, он начал падать и сбил бы с ног бедную Гудрид, если бы Кефли не подхватил его.

– Торжественное возвращение героя в родной дом удалось на славу… – услышал Рагнхильд рядом с собой слабый голос Гутхорма. – Для довершения почета его несут на руках…

– Как самого Фрейра в святилище! – добавила мрачно Рагнхильд. – Сможешь встать? Давай слезать с повозки, друг Фрейра, я отведу тебя в наш новый божественный чертог…