Прядь 57

В этот вечер Вестейну и Гудрид пришлось принять у себя толпу гостей, которых хозяева предпочли бы никогда в жизни не видеть. Но, хотя съестные припасы понесли большой урон, дом пришельцы не грабили и старались вести себя прилично. В этот раз Рагнхильд ночевала в женском покое, где полночи рассказывала охающей Гудрид и ее изумленным служанкам обо всем произошедшем. Утаила она только самое важное – путешествие в Йотунхейм и совершенные там открытия. Как ни зла она была на Хаки, не повернулся язык сказать Гудрид, что ее младший сын – подменыш и наполовину йотун, пусть даже по второй половине приходится сестричем Эйстейну конунгу. Рагнхильд видела, как та со слезами хлопочет над бесчувственным Хаки и рыдает над его ранами, – хозяйка непритворно любила это чудовище.

Поглядев на эту семью, Рагнхильд поняла, почему Хаки столько лет принимали за родного сына, а подменышем только бранили, не веря, что так оно и есть. Продолговатым лицом и острым носом обладала Гудрид, а Вестейн был коренастым, круглолицым, с темными, слегка вьющимися волосами. Сейчас они уже наполовину поседели, но видно было, что Хаки считали удавшимся в него, а Ульв-Харека – в материнскую родню. Об этом Рагнхильд поведала сама Гудрид, сетуя, что отец с детства так не любит младшего, а ведь тот на него похож! Рагнхильд, пожалуй, поверила бы ей, если бы своими глазами не видела Фьёра. С младенчества Хаки причинял семье множество хлопот и неприятностей, был ленив, но прожорлив, никогда не был добрым сыном и братом, Вестейн и Ульв-Харек (в детстве и юности просто Харек) его не любили, колотили за вечную брань и пакости, и Гудрид приходилось защищать его. Да и теперь та постоянно бегала в спальный чулан, где уложили Хаки. Он что-то бормотал в забытье, хвалился, что из рода конунгов, но Гудрид принимала это за бред. Бедная женщина была в полной растерянности: ее сын вернулся искалеченным, раненым, в полубреду, но он ведь и правда привез дочь и сокровища Сигурда Оленя! Пугала ее и будущая расплата за такую удачу. Они с Вестейном знали, что у Сигурда нет другой родни, кроме Рагнхильд и Гутхорма, мстить за него некому, а родня Тюррни живет в Дании и невесть когда хотя бы узнает обо всем. Но не верилось, что такие дела можно совершить и никак за это не поплатиться. Даже Сигурд Убийца Дракона и то поплатился за убийство Фафнира!

На другой день Хаки пришел в себя и позвал Торстейна. Как они заранее уговорились, по возвращении Хаки домой надлежало рассчитаться, и они принялись делить добычу. Это оказалось нелегким делом: Хаки полагал, что в долю Торстейна и его людей должны идти одежда, припасы и скот из Хьёрхейма, которые уже были съедены или обрели новых хозяев, причем иные рубахи пришли в такой вид, что прежние хозяева их не узнали бы. Торстейн твердил, что это, мол, обычные дорожные расходы, их не следует считать, а делить надо сокровища Сигурда из запертого ларя. Рагнхильд поразилась упорству, с которым Хаки, чуть живой от боли и слабости, с подступающим жаром, яростно торговался за каждую курицу и костяную ложку, будто то были кусочки его собственного тела. «Это моя добыча! Это я захватил!» – упорно твердил он, не придавая участию Торстейновой дружины никакого значения. «Ясно, йотуна мать, почему этому ублюдку согласен служить только последниий сброд!» – выбранился Торстейн, выходя из чулана.

Но вот расчеты завершились, все сели за последний прощальный ужин. Завтра на заре Торстейн со своей дружиной собирался отбыть в Альвхеймар, к засевшему там другому Хаки, сыну Гандальва, а сегодня предстояло раздать добычу. Все участники похода были возбуждены и веселы, на щербатых ртах цвели улыбки, даже лиловеющие синяки на грубых лицах казались лесными фиалками. Глядя, как Торстейн выдает долю – одеждой, рубленым серебром, полотном, – начиная с самого себя и далее по старшинству, Рагнхильд мечтала тайком: вот бы все это сейчас превратилось в палые листья и черный уголь! Тогда было бы не так больно смотреть, как гривны, обручья и перстни из ларя ее отца разрубаются на части и выдаются по весу тем, кто грабил ее дом и помогал пленить ее и Гутхорма. Это уходило достояние, а с ним и удача старинного рода Дёглингов, правнуков Хринга Старого из Хрингарики. Гутхорм, законный наследник, которого этот дележ разорял, не смог смотреть и ушел во двор. Он уже передвигался сам, хотя голова у него продолжала сильно болеть и он носил повязку на ране.

Получившие свою долю тут же облачались в новые одежды, и Торстейн еще не дошел до дальнего конца стола, как на ближнем уже достали кости с роговым стаканчиком и принялись за передел добра через игру.

– Э, а ты кто? – вдруг воскликнул Торстейн от дальнего конца стола. – Я тебя не знаю! Ты не ходил с нами, а тоже хочешь нашей добычи? Ишь, какой ловкач!

– Раз уж даешь мне прозвище, надо бы прибавить хоть какую-нибудь малость! – усмехнулся сидящий с самого края. Рагнхильд видна была только седая борода, торчавшая из-под серого худа. – Так и я приобщусь к вашей удаче, хотя пришел вовсе не за этим. Я не из ваших людей, я родич хозяев.

– Вот как? – Удивленная Гудрид подошла к нему. – Кто же ты такой?

Незнакомец снял худ. Это оказался старик с морщинистым обветренным лицом, но сходство с Гудрид было несомненным: тот же острый нос и немного близко посаженные глаза.

– Мы не встречались с тобой, Гудрид, но ты могла обо мне слышать. Мое имя – Эгиль, я сын Хьяльгрима, двоюродного брата Сэбьёрна, который был единоутробным братом Вардис, дочери Боргархьёрта, у которого была дочь Снэлауг…

Рагнхильд заметила, что первоначальное оживление Гудрид сменилось изумлением; та слушала имена, уже явно потеряв нить, кто кем кому приходился.

– Да, да… – забормотала хозяйка. – Конечно, я о тебе слышала. Не то чтобы о тебе, но о Хьяртварде я точно слышала от моей бабки Стейнвёр…

– Что же ты, родич, к нам на Йоль? – спросил Вестейн. – Или на всю зиму?

– Может, и так. Я, знаешь ли, сведущ во врачевании, а говорят, ваш младший сын опасно ранен.

– Ох, это верно! – Гудрид всплеснула руками. – Он, бедняжка, искалечен. У него отрублена рука, и культя воспалена, причиняет ему ужасные страдания! Если ты умеешь лечить тяжелые раны, твоя помощь будет очень кстати! Ты поешь, а потом я отведу тебя к нему.

– Я не голоден, Гудрид, лучше пойдем сейчас. Я спою заклинания, приготовлю для него лекарство, оно утишит боль, и твой сын заснет, как младенец.

Новоявленный лекарь поднялся из-за стола и пошел за Гудрид. Потом остановился и показал на Рагнхильд, с любопытством за ним наблюдавшую:

– Пусть молодая госпожа пойдет со мной. Она – дочь конунга, у нее светозарные руки, и любое средство в них станет сильнее.

Рагнхильд вздрогнула и невольно вытаращил глаза. Она видела морщинистое лицо, седую бороду и такие же волосы, но глаза из сетки морщин, зеленовато-серые глаза казались молодыми и удивительно знакомыми.

– Откуда ты знаешь, что я дочь конунга? – трепеща, вымолвила она. – Мы ведь никогда с тобой… не встречались?

– Мне ведомо многое! – весомо произнес Эгиль и пошел дальше, кивком пригласив ее за собой.

На дрожащих ногах Рагнхильд последовала за ним и Гудрид в спальный чулан. Хаки был в сознании, но метался и стонал: его мучил жар и сильно болели раны. Гудрид кинулась вытирать ему пот и подносить воды. Эгиль отстранил ее и осмотрел раненого. Потом вынул из мешочка на поясе узелок сушеных трав и велел Рагнхильд заварить их. Она вернулась в теплый покой к очагу и стала хлопотать с отваром, не зная, что и думать. Гудрид вроде как признала Эгиля за родню, да и семейное сходство налицо. И тем не менее Рагнхильд была уверена, что хоть лекарь и в родстве с Гудрид, его имя вовсе не Эгиль.

Через какое-то время она вернулась в спальный чулан, держа через тряпку горячий горшочек. Эгиль, беседовавший с Гудрид, поднялся со скамьи:

– Теперь, сестра, ты можешь вернуться к гостям. А со мной оставь эту девушку. Она поможет мне во всем, в чем нужно.

Гудрид поблагодарила и ушла: похоже, она уже прониклась к незнакомому родичу полным доверием. Рагнхильд поставила горшочек на край ларя и взглянула на Хаки: тот перестал метаться и заснул.

– Ему уже не нужно лекарства?

– Я усыпил его заклинаниями. Этим искусством я тоже владею.

Рагнхильд подошла к Эгилю вплотную и вгляделась в глаза. Эгиль вдруг подмигнул ей, и это ее ничуть не удивило.

– Это же ты! – прошептала Рагнхильд, не решаясь назвать имя Фьёра, но уверенная, что именно его и видит. – Где ты взял эту седую бороду? Или в Йо… в твоих родных краях уже прошло сто лет?

– Когда я принял облик жеребца, чтобы везти тебя, ты не спрашивала, сколько лет прошло! – язвительно ответил мнимый лекарь.

– О, Фьёр! – В восторге Рагнхильд бросилась ему на шею. – Ты пришел помочь мне?

– О Мать Ангрбода, меня обнимает дочь настоящего конунга! Какая честь! Еще скажи: «Привет тебе, милый, дорогой!»

– Я скажу что угодно! Даже тебя поцелую, если ты поклянешься, что я от этого не превращусь обратно в белую жабу!

– Ну надо же, как я вырос в твоих глазах!

Вслед за этим ехидным замечанием Фьёр вдруг стал такого роста, что уперся маковкой в кровлю, и Рагнхильд отскочила, закрывая себе рот, чтобы не вскрикнуть. А Фьёр глянул на нее сверху, как летящая сова, и опять стал обычного человеческого роста.

– Когда я увидел тебя в первый раз, ты что-то не была так приветлива!

– Разве я тогда могла знать… – Рагнхильд запнулась, мельком вспомнив, сколько всего пережила с того дня в конце прошлой зимы. – А ты откуда узнал?

– Матушка Идис передала мне весть, что у тебя случилась беда, и я заглянул ненадолго.

– Ненадолго?

– Я не могу сейчас надолго оставить свой дом, мне надо готовить погребение.

– О! – Рагнхильд вспомнила об отце. – Мой отец! Он правда мертв? Его тело… у вас? Мне сказали, что Мальфрид утянула его в скалу!

– А того тебе не сказали, что этот мерзавец убил мою мать? – Фьёр злобно ощерился на лежащего Хаки.

Рагнхильд ахнула:

– Как это?

– Он пробил их обоих одной сулицей, твоего отца и мою мать. Они упали прямо к порогу нашего дома, к моим ногам! Оба надетые на сулицу, как… как рыбины на палочку! Они оба были мертвы! Я должен как следует похоронить их.

– Но это значит… – Рагнхильд тоже посмотрела на Хаки, – что он кровный враг и мне, и тебе! Ты должен его прикончить, а не лечить! Хотя бы ты должен ему отомстить, раз уж у меня больше нет родичей!

– Я не могу его прикончить! – огрызнулся Фьёр. – Прямо в доме моей матери!

– Что?

– Ведь это она, – Фьёр показал в сторону двери, куда ушла Гудрид, – моя родная мать? Она любит эту жабью задницу. Я не могу причинить ей такое горе, особенно когда у меня самого такое горе!

Рагнхильд закрыла лицо руками. У Фьёра оказалось сразу две матери, и он помнил свой долг перед каждой, что мешало ему отомстить за смерть приемной матери, которую убил ее, Мальфрид, родной сын. В такой путанице ни один йотун не разберется!

– Но для чего же тебя прислала Матушка Идис – лечить эту падаль? – в досаде прошипела Рагнхильд: чувства Фьёра мешали мести за ее отца, что могло бы несколько уменьшить ее собственное горе. – Я просила ее о помощи мне, а не ему!

– Я и пришел помочь тебе. Вот.

Фьёр вынул из-за пазухи кончик оленьего рога, на котором были вырезаны три черные «вязаные»[31] руны, и засунул под тюфяк Хаки.

– Теперь не бойся. Он не выздоровеет, пока мое заклятье не уберут. Раны так и будут мучить его, и к женитьбе он будет способен не более новорожденного. Завтра ему полегчает, и я уеду. Оставлю тебе запас этих трав, ты станешь давать ему по утрам, но к вечеру их действие будет кончаться. А я займусь своими делами. Как закончу с погребением, тогда дам ему случай исцелиться и выбраться из этого дома. И тогда уже… Я даже не стану пачкать об него руки. Я сделаю так, что он сам себя съест, а перед этим поймет, что он не так удачлив, как ему мнилось. Клянусь Матерью Ангрбодой!