Глава 18

Дуглас елозит вилкой по тарелке, а я до сих пор поверить не могу, что он дома и не пьян. Хотя заставил меня налить ему двойную порцию виски. Но это прогресс, да? Не бутылку, а всего лишь бокал.

– Тебе не нравится? Ещё остался бульон. Я мог бы приготовить…

– Не хочу, – резко перебивает меня.

Поджимаю губы и поднимаюсь со стула. Рыба получилась шикарной. Но из-за нервов и мрачного настроения Дугласа, который сейчас больше похож на обиженного мальчишку, я тоже не смог поесть. Ладно. Не так уж я и голоден.

Собираю тарелки и выбрасываю всё в помойное ведро. Ставлю тарелки в посудомоечную машину и выбираю режим. Дуглас сидит за столом и медленно потягивает виски. Нужно ли у него что-то спрашивать? Не знаю. Но лучше не стоит. Он хотя бы дома, уже хорошо.

– Если я тебе не нужен больше, то пойду спать, – произношу, поворачиваясь к нему.

– О-о-о, нет. Я здесь из-за тебя, и теперь твоя задача меня развлекать. Пить мне нельзя, – язвительно говорит он.

– Я тебе не нянька, Дуглас. Ты взрослый человек и должен сам для себя решить, что тебе нужно: алкогольный запой или же нормальное мышление и координация. Я не клоун, и в мои обязанности не входит тебя развлекать. Позвони своей девушке, может быть, она составит тебе компанию, – отвечаю, стараясь держать свои эмоции под контролем.

Делаю шаг, чтобы пойти к себе, как Дуглас быстро поднимается со стула и перекрывает мне путь. Сглатываю от моментального жара, полыхнувшего на моём лице от близости с ним.

– Останься со мной. Я не хочу быть один. Раз я здесь, то останься со мной, пока критический период не пройдёт.

Чёрт возьми, как можно ему отказать? Как можно не поддаться этому тихому, но сильному тембру и вроде бы просьбе, но в то же время мягко отданному приказу. Остаться с ним.

– Хорошо, – шепчу я.

Дуглас кивает, берёт свой бокал и направляется в гостиную. Я за ним. Не знаю, чем всё это закончится, но радуюсь тому, что он проявляет человеческие качества прямо сейчас и пытается много не пить. Я готов ему помочь, как и говорил. И буду сидеть рядом с ним, хотя безумно хочу спать.

Расположившись в кресле в кромешной темноте, Дуглас не особо волнуется, а я так нервничаю. Включаю торшер, и слабый свет озаряет комнату. Сажусь в другое кресло подальше от Дугласа. На всякий случай. Никогда не знаю, что ему взбредёт в голову.

– Налей себе выпить, Тьяго, – предлагает Дуглас.

– Спасибо, я не пью, – качаю головой, пряча ненормальную и не вовремя появившуюся улыбку. Надо же, он пытается быть вежливым.

– Почему?

– Потому что не пью. Не вижу удовольствия в спиртном. Я его пробовал, но мне не понравилось.

– И на своих порносвиданиях тоже не пьёшь? Я видел на фотографиях, которые получил от моей службы безопасности, шампанское у тебя в руках, – напоминает он.

Поднимаю голову и усмехаюсь.

– Я не пил его. Для приличия стояло. И это не порносвидания, а просто свидания. Женщины обычно не замечают, сколько выпил мужчина, если с ними постоянно разговаривать. Да и в работе нужна свежая голова, а не пьяная.

– Понятно, – цокая, Дуглас делает большой глоток из своего бокала и кривится, когда алкоголь проникает глубже в его горло.

Мы молчим. Просто сидим друг напротив друга, и я чувствую пронзительный взгляд Дугласа на себе.

– Я тебя понимаю, – тихо нарушаю молчание.

– Правда? И что же ты понимаешь, Тьяго?

– Боль и горе. Я…

– Даже не думай говорить об этом, – рыча, предупреждает меня. Но я не буду сдаваться. Раз Дуглас пошёл на компромисс, то я не упущу возможности вытащить его страх наружу.

– Почему нет? Это нормально. Я знаю, что твой запой – это попытка пережить потерю родителей. Слышал в офисе об их гибели, и вроде бы даты совпадают. Нет, не ори. Я не желаю тебе зла, Дуглас, просто говорю о том, что могу тебя понять. Я знаком с этими чувствами. Я их пережил. Прошло время, но они до сих пор со мной. Боль становится слабее, но никуда не уходит. С ней можно жить, а для этого нужна храбрость. И я рад тому, что ты здесь, – говорю, зачем-то пересаживаясь на диван, и нервно улыбаюсь.

Дуглас подозрительно смотрит на меня и даже немного отклоняется назад. Ладно, ради того, чтобы ему стало лучше придётся открыть своё сердце. Это опасно, но у меня не остаётся ничего другого.

– У тебя были родители? Я видел в досье только имя твоей приёмной матери – Руфина Кубо. Она умерла от несчастного случая на работе. Пожар. Это было три года назад. Или это фальшь?

Опускаю голову и отрицательно мотаю ей.

– Руфи. Она усыновила меня в Колумбии перед отъездом в Америку. Здесь это слишком сложно, у нас за определённую сумму сделают всё быстрее. Я знал её всю свою жизнь. Она была близкой подругой моей мамы. Точнее, семьёй. Старший брат мамы был её мужем, пока не пропал без вести. Она стала вдовой очень рано и потеряла двух сыновей и дочь. Первые погибли от наркотиков, а её дочь… стала проституткой и умерла от руки одного из клиентов, который был недоволен её работой. Парням было двадцать и пятнадцать, дочери всего восемнадцать, когда их не стало. Мы приехали в Америку вместе с Руфи. И да, она погибла при пожаре на фабрике, потому что хотела помочь тем, кто оставался там. Она всегда всем помогала. После всех бед, выпавших на её долю, Руфи осталась человеком с огромным сердцем и ни разу не пожаловалась на жизнь. Она заменила мне мать, и благодаря ей я окончил хорошую школу. Ты никогда не задумывался, почему хорошие люди уходят раньше?

– Тьяго, дело не в том, хороший человек или плохой. Смерть случается.

– Да, но она зачастую забирает добро, оставляя зло процветать. Это нечестно, – передёргиваю плечами и горько вздыхаю.

– Завтра будет пять лет… годовщина, как погибли мои родители.

Поднимаю голову на Дугласа. Наконец-то, он это сказал. Он признал свою проблему и то, что всё это идёт от боли.

– Я соболезную тебе и сопереживаю…

– Ложь, – выплёвывает Дуглас с отвращением. – Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о них. Так что не надо.

– Ошибаешься. Да, я не знал их, но немного знаю тебя. И я знаком с горем, которое оседает в сердце. Я потерял родителей в девять лет. Их убили на моих глазах. Жестоко убили, поэтому понимаю тебя и думаю, что будь я старше, то вёл бы себя так, как ты. Чем старше становятся люди, тем острее воспринимается потеря. Но я до сих пор всё помню так, словно это случилось вчера. Ты спрашивал меня про кошмары. Я возвращаюсь в ту ночь после того, когда испытываю сильный стресс. Жестокость в реальности вызывает эти воспоминания, и я с ними не могу бороться. Они сильнее, потому что виню себя за то, что они мертвы, а я сбежал сюда, как трус, – тяжело вздыхаю и потираю лоб. Дуглас ничего не говорит, а я не был ни с кем настолько откровенным. И мне хочется, впервые за всю свою жизнь, рассказать всё честно и получить хоть какую-то поддержку. Почему-то хочется рассказать именно Дугласу.

– Знаешь, я думал, что будет очень больно вспоминать об этом вслух, но это больше, чем больно. Стыдно. Стыдно за то, что я родился вот таким морально слабым и чувствительным. Вероятно, будь я таким, как мой старший брат, то они были бы живы. Я бы хоть что-то сделал, а не плакал и смотрел на всё, прячась в темноте. Мой брат… Гонсало, ему было семнадцать, а мне девять. Мы жили в пригороде Кали, а это место скопления наркодилеров, убийц, наёмников и… криминала. Наш район был самым опасным, и пройти туда обычным людям было невозможно. Убили бы. Там убивали так же легко, как и кивали в ответ на приветствие. Полиция не вмешивалась, она получала проценты от главарей, и выбраться оттуда тоже было невозможно. Убивали просто так. Не понравилось, как посмотрел – ты мёртв. Не впустил ночью в дом – ты мёртв. Не хочешь работать на них – ты мёртв. Перешёл дорогу, когда едет кто-то из этих ублюдков, – ты мёртв. Они стреляли каждый день. Я шёл в школу и видел на своём пути свежие трупы, слышал плач и причитания. Меня не трогали, потому что мой отец… он был одним из них, как и его отец. Управление бандами переходило по наследству. Но мой папа был другим. У него не было иного выхода, он защищал нас. Он оберегал нас и старался свести к минимуму убийства, но разве это было возможно? Нет. Кровь текла по улицам, дети чуть ли не с рождения были зависимы от наркотиков. Даже в школе учили, как правильно убивать. Внеклассные занятия, которые каждый обязан был посещать, – кривлюсь от воспоминаний, и меня передёргивает от них.

– Я не знаю, почему в девять лет так всё хорошо запомнил. Может быть, это потому, что я увидел крайнюю степень жестокости или может быть потому, что моя жизнь висела на волоске. В нашем доме часто встречались главы группировок и обсуждали, сколько денег пойдёт в оборот, и где перехватить новую партию наркотиков. Мама в эти моменты всегда меня уводила на улицу, и мы с ней читали книги про новые земли, про путешествия и про добро. А вот Гонсало… он был рад тому, что имеет право находиться среди убийц и учиться у лучших их представителей. За месяц до случившегося подобные вечера прекратились, отец сам водил меня в школу, как и Гонсало. Он требовал, чтобы мы всегда дожидались его, и я начал замечать, что, когда мы идём, за нашими спинами начинают шептаться. Я не понимал, почему это происходит, пока один из парней в классе не назвал меня жалким предателем, потому что мой отец решил оставить свой пост и передать его новенькому, недавно появившемуся в нашем городе. Американцу, который незаконно проник к нам и остался. Отец, оказывается, ему помогал, и многим это не понравилось. Точнее, всем. Папа был хорошим, а мама золотой. Они отличались от них, ведь жили там с рождения и ненавидели то, что им приходилось делать. Они пытались образумить детей: девушек не идти в проститутки, а мальчишек не покупать наркотики. Но всё было впустую. Только сейчас я могу понять, что эти люди шли на подобное, ради огромных денег. И никто там не доживает до старости. Их убивают или они умирают от передозировки.

– Их убили из-за того, что они пытались образумить людей?

Утвердительно киваю на вопрос Дугласа и кусаю нижнюю губу, чувствуя, как она подрагивает.

– Думаю, что не только из-за этого, но оттого, что мой отец собирался покинуть Колумбию со всей семьёй. Я не могу с уверенностью обвинять брата… но он был взрослее меня и мог знать, что отец уже подготовил документы для переезда, как и деньги для побега. Иначе никто бы не пришёл к нам той ночью… я помню всё, Дуглас. Помню глаза папы, они быстро покрывались странной и белой пеленой, словно ему капнули молока в них. Я помню… я так хорошо это помню. – Хватаюсь за голову, и всё же глаза наполняются слезами.

– Он не пришёл за нами. Гонсало плюнул и отправился с друзьями в притон, чтобы развлечься. А я ждал. До последнего ждал папу, но уже стало темно, и меня выгнали из школы. Я ходил вокруг неё, ждал, но его не было. Я боялся идти один домой, но всё же пошёл. Обходил стороной компании, как учил отец, и потом чуть ли не бежал. А когда… я сразу ощутил угрозу, когда увидел, что дверь нашего дома распахнута настежь. Оттуда доносились крики матери и какой-то глухой стук. Я побежал… запутался в своих же ногах, упал и снова бежал. Я так боялся. Боялся, что Гонсало что-то натворил, и к папе пришли разбираться, но всё было намного проще и хуже. Папа лежал прямо у двери. В луже крови, которой было очень много. Его живот был вспорот, я видел даже кишки… я видел это… и его глаза. Мама кричала так… кричала, а я бил по лицу папы. Он ещё был жив. Я слышал мужской смех, звуки ударов и мольбы мамы не трогать детей. Я хотел встать на ноги, но папа… он захрипел сильнее. Сказал мне: «беги, сынок… беги отсюда, беги». И умер. Вот так умер, прямо на пороге нашего дома. И я побежал. Не в сторону мамы, чтобы помочь ей, а за дом. Я бежал и бежал, искал в каждом окне, где она, чтобы… Не знаю, для чего я поступил так. Увидел. Они насиловали её… насиловали и с каждым толчком в её тело вонзался нож. Они трахали мёртвое тело, потому что она даже не кричала. Она была, как набитая ватой кукла, которую они таскали по полу. Они били её, трахали и снова резали. И я знал этих людей. Буквально неделю назад они приходили к нам на ужин и улыбались маме. Они были на стороне отца… я так думал. А потом… я больше не смог. Я сел на землю и плакал, зажимая себе рот. Плакал и плакал, боясь шевельнуться. Видел перед глазами кровь и мёртвые тела своих родителей, а они… эти твари забрали все деньги и драгоценности из дома, и смеясь, ушли. Они даже не спрятали тела… ничего… просто ушли, планируя, как станут главами. А я сидел там, рядом с телами своих родителей и ничего не сделал для того, чтобы их спасти. – Вытираю слёзы тыльной стороной руки, так же горько я плакал и тогда от невыносимой боли и ужаса.

Чувствую, как диван рядом со мной прогибается, и поворачиваю голову к Дугласу.

– Выпей, это вода. – Он протягивает мне бокал, и я киваю в знак благодарности.

Делаю несколько глотков, но это не помогает. Хочется скулить и орать, потому что тогда не было возможности. Я вырос, оказывается, так и не пережив свою личную потерю, и вот теперь рядом с Дугласом вспоминаю и переживаю заново каждую секунду той ночи. Это так остро.

– Гонсало вернулся под утро. Помню, что светило солнце… очень ярко, а я сидел за домом, смотря перед собой, и ничего не чувствовал, кроме страха. Я слышал его крик и плач, как пришли наши знакомые и звуки серен полицейских машин. Слышал, как меня зовут, но боялся выйти. Я был свидетелем, и меня тоже могли убить. Меня бы убили. В то время я словно выпал из реальности. Я сидел на земле, а потом почувствовал, что кто-то несёт меня. Это была Руфи, как потом оказалось. Она плакала и бежала со мной на руках к своему дому. Я часто отключался. Пришёл Гонсало, о чём-то расспрашивал меня, но я молчал. Снова стало темно. Руфи обнимала меня и пыталась накормить. Темно. Помню Гонсало, принесшего документы и деньги для нас с Руфи. Он сказал ей, что мы должны уехать и оформить опекунство надо мной. Он обо всём позаботится. И мы уехали. Оказывается, прошёл месяц со дня гибели моих родителей. Я не помню, были ли похороны, или меня попросту на них не взяли. Я не помню этого, но зато хорошо помню, как их убили. Гонсало отомстил им через два года. Я слышал, как Руфи говорила с ним по телефону и просила его приехать к нам, но он упивался своей властью и не собирался с ней расставаться. Сейчас он глава наёмников и убийц. Гонсало такой же, как и те, что насиловали нашу мать и выпотрошили отца. Он ничем больше от них не отличается и кончит так же, как они. Понимаешь, Дуглас, я знаю, что такое потерять родителей и горевать о том, что их больше не вернёшь. А если бы попытался помочь им, то мы бы все погибли. – Отставляю бокал воды на столик и поворачиваюсь к нему всем корпусом.

– Это так ужасно, Дуглас. Так ужасно, – шепчу, истерично прыская от смеха.

– Ты слышишь? Я… я рад тому, что их убили, раз так думаю. Я живой и здесь, в Америке, а они нет. Я выжил благодаря отцу и Руфи, а если бы всё было иначе, то меня тоже убили бы в ту ночь. Просто так… потому что я Диаз. Убили бы, и мне было страшно. Я сбежал, как трус, только бы меня не тронули. Убежал и сделал это снова, перебравшись сюда. Какой же я ублюдок… я…

– Тьяго, это нормально. – Дуглас касается моей руки, а я хватаюсь за его, мотая головой и придвигаясь ближе.

– Нет… нет, это ненормально, Дуглас. Это страшно. Я же любил их, понимаешь? Клянусь, что любил их. Они были замечательными, а сейчас… рассказав всё это, увидел, что я просто законченный ублюдок, бросивший свою семью умирать, лишь бы самому жить. Я выбрал свободу и так гордился ей, пока… прямо сейчас не понял, что сделал. Я спрятался, Дуглас. Я…

– Тебе было девять лет, Тьяго. Девять чёртовых лет, ты был ребёнком. И любой ребёнок, увидев подобное, убежал бы и спрятался. Ты правильно всё сделал. Ты выжил, и это задача любого человека бороться за собственную задницу. Ты…

– Но родители? Они же тоже имели право на жизнь. Как можно… Боже, я такой ублюдок. Мне так противно, так противно. – Мотаю головой, ужасаясь тому, что Дуглас меня не осуждает, а наоборот, убеждает, что я всё сделал верно. Не так. Я трус. Я запуганный урод, который изначально был с отклонениями. Я больной, весь больной и недостоин радости в этой жизни. Я так себя ненавижу.

– Тьяго, посмотри на меня. Давай смотри на меня и дыши. У тебя снова начинается приступ паники. Смотри на меня и дыши.

Дуглас обхватывает моё лицо руками, и я только сейчас понимаю, что задыхаюсь. Кислорода опять так мало и много одновременно.

– Дыши, тигрёнок. Дыши, всё позади. Ты жив, и это главное. Плевать, каким образом. Ты сам сказал, что погиб бы, так радуйся тому, что живёшь так, как хотел твой отец. Ты выбрался.

Кислород начинает нормально поступать в лёгкие. Нормально? Нет. Он задерживается где-то в горле, превращаясь в раскалённый шар, окидывающий лицо горячим воздухом. Словно удар.

Дуглас. Тот самый, грубый, невежливый, холодный хам, прикасается к моему лицу настолько нежно, стирая слёзы со щёк, что это превращается в какую-то абсолютно ненормальную реальность. Я в ней смотрю на него во все глаза и вижу самого красивого мужчину во всей вселенной. Я вижу тепло там, где его не должно быть. В его взгляде. Чувствую слишком много в данную минуту, чтобы соображать адекватно, ведь его лицо очень близко, и я втягиваю в себя аромат виски вместе с его дыханием.

Вот чёрт…