Глава 22

Я собрал свои вещи и оставил их в спальне. Прочитал контракт от корки до корки, и не нашёл там ничего, что помогло бы мне разобраться в своих чувствах. Я начал анализировать всё подряд: своё поведение, Дугласа, друзей, брата, Кензо. Я настолько углубился в свои переживания, что сам не заметил, как наступил вечер, и время приблизилось к восьми часам. Не знаю, придёт ли сегодня Дуглас. С одной стороны, я хочу, чтобы он пришёл, и тогда смогу поговорить с ним, присмотреться к нему в свете того, что узнал от Кензо, и решить, что делать дальше. С другой, мне страшно увидеть его и пережить очередную паническую атаку. Дуглас – всё, чего я боялся в жизни. Он собрал в себе абсолютно все качества демонов, терзающих меня уже долгое время. И взглянуть в глаза этому страху я боюсь. Очень боюсь.

Я не в силах что-то готовить. Просто стою в кухне и смотрю перед собой. На всякий случай кладу нож рядом, потому что понятия не имею, с чем столкнусь этой ночью.

На самом деле, кроме привычного для меня страха, внутри разгорается невероятно сильное разочарование. Нет, не в Дугласе. В себе. И я не могу точно сказать, почему чувствую себя подавленно и даже отчуждённо. Мне больше не хочется кричать или обвинять его в жутком обмане, в насилии, в моём личном временном аду. Мне просто хочется понять, когда же я перестану, наконец-то, верить во что-то лучшее в людях? Когда прекращу прощать их?

Ключ поворачивается в дверном замке. Я обнимаю себя руками. Так больно. В груди давит сильно.

Раздаются уверенные шаги, звучащие как раскаты грома для меня. Нет, Дуглас ходит не так громко, но сейчас это словно последние минуты моей жизни, и всё обостряется. Буквально всё, особенно горечь в груди.

Внешне он никак не изменился. Такой же мрачный. Взгляд ледяной и осуждающий. Голос… давящий на нервные окончания.

– Я не чувствую запаха пищи, Сантьяго. – Скулы Дугласа резко двигаются. Тембр его недовольный и злой. А мне всё равно. Я бессмертный как будто, раз сам напрашиваюсь. Я не могу ему нравиться. Не могу. Когда человек нравится, то не будешь с ним обращаться так, как он обращается со мной.

– Я её и не готовил. Ты не сообщил, будешь ли сегодня здесь. Вчера я ждал тебя. Всю ночь ждал, а сегодня мне больше не хочется тебя ждать. Больше не хочется. Прости. – У меня, оказывается, такой тонкий голос, что самому противно от слабости, звучащей в нём. Но я так устал от мыслей и страхов. Видеть его и знать, что он такой же, как я, но при этом никогда не примет себя и будет всегда применять насилие, чудовищно.

– Мне плевать. У тебя есть десять минут, чтобы приготовить мне что-нибудь. Иначе я вычту это из твоей зарплаты. Ты забылся, Сантьяго. Я твой хозяин. Ты обязан подчиняться мне и выполнять мои требования, дома я или же нет. Я, блять, здесь хозяин!

Я не дёргаюсь от резкого крика Дугласа. Он приближается ко мне, и я бросаю взгляд на нож. Дуглас смотрит туда же. Это останавливает его буквально в двух шагах от меня. Двигаюсь назад, оставляя между нами приличное расстояние, продолжая обнимать себя.

– Не волнуйся, Дуглас. Я не убью тебя, это лишь самооборона. Хотя… – из горла вырывается нервный смешок, но так больно. Так больно.

– Я не умею себя защищать. Никогда не умел. Гонсало всегда смеялся надо мной, потому что я букашек переносил на деревья с тротуара, только бы на них никто не наступил, и они не погибли. Меня не били, но задевали в школе, потому что я колумбиец, а не «белый». И я сносил всё, прощал их и не нарывался. Ни разу не нарывался на проблемы. Я умел их обходить. Поэтому ты можешь не волноваться и не переживать, это была всего лишь жалкая попытка защитить себя. Но что я могу сделать против такого сильного мужчины, как ты? Ничего. Я даже драться не умею.

Дуглас поджимает губы и расправляет плечи. Готовится напасть. Его руки сжимаются в кулаки, и я это вижу. Всё вижу сейчас. Намного ярче, чем раньше, зная теперь его тайну.

– Ты решил, что я тебя ударю, дебил? У меня есть на это причины, Сантьяго?

– Я не знаю. Но насколько помню, ты приказал мне не приближаться к тебе и держаться на расстоянии. Я и держусь.

Тени на его лице снова пугающе играют, и он делает шаг ко мне. Я – от него.

– Это уже смешно, Тьяго. Ты сам напросился, и я высказал тебе то, что думаю. Ты не имеешь права фантазировать обо мне. Я довольно долго терплю твоё отвратительное поведение и смею говорить о том, что мне противно. А теперь живо, мать твою, приготовь мне поесть. Сегодня у меня не самый удачный день и не самое приятное настроение. Не нарывайся. – Он указывает пальцем на плиту, но я отрицательно мотаю головой.

– Нет. Прости, Дуглас, но я… я ухожу. Да, ты сейчас мне скажешь о том, что контракт имеет силу, но это ложь. Ты начнёшь манипулировать моими чувствами к друзьям и мной, но у тебя нет прав. За это время ты уже должен был убедиться, что опасности твоей семье я не представляю и со Стеф давно не виделся. Я больше не могу так, Дуглас. Ты мне врёшь. Я пытаюсь тебя понять, быть с тобой искренним и находить для тебя оправдания. Но прости… прости меня, я не понимаю, за что ты так со мной. Почему я, Дуглас? Из-за внешности? Из-за того, что от меня легко избавиться? Не волнуйся… нет, молчи.

Выставляю руку вперёд, не позволяя ему ничего сказать. Хватит. Он будет продолжать изводить меня, ломать и насиловать изнутри, а я, как идиот, прощать. Но всё. Я не смогу его простить, если он зайдёт дальше. Знаю, что Дуглас не просто мужчина, в которого я нечаянно влюбился, он большее. Будет большим, если я не остановлюсь сам и не остановлю его.

– Прости меня, но у меня нет сил на тебя. Сейчас мне противно всё, что связано с тобой, и что будет дальше. Я боюсь тебя, Дуглас. Боюсь, что ты сделаешь со мной в будущем. Боюсь, что, будучи настолько слабым и трусливым, позволю себе прибегнуть к страшному. Я так любил жизнь. Безумно любил её, Дуглас. А рядом с тобой я ненавижу всё вокруг. Я начал стыдиться себя. Прости меня… прости, но ты моя боль, и я не хочу, чтобы она зашла слишком далеко. – Быстро вытираю, выкатившуюся слезу и, разворачиваясь, направляюсь к себе за вещами.

– Тьяго…

Но я не останавливаюсь. Иду к себе и закрываю дверь. Он, если захочет, её выломает. Просто выбьет к чёртовой матери, и от этого жутко. Теперь всё здесь слишком страшно для меня. Только хватаю свой чемодан, вешаю на плечо рюкзак, как раздаётся грохот, от которого я отскакиваю. Дверь висит на одной петле. На одной, мать его, петле от силы, с которой Дуглас шибанул по двери, полагаю, ногой. От страха меня парализует. Я должен уйти.

– Дай пройти…

– Нет. Ты забыл, что наш контракт ещё не завершён? Я не отпускаю тебя! Живо иди в кухню и готовь мой ужин, чёрт возьми! Я хочу свой, мать его, сука, ужин! – Дуглас с размаху ударяет кулаком по двери, и она жалобно качается, обещая грохнуться.

– Я не работаю на тебя. Ты лжёшь. Ты всегда лжёшь. Прячешься за этой силой и пугаешь меня! Не смей… не приближайся ко мне. – Выставляю между нами свой чемодан.

– Скажи правду, и я подумаю. Скажи мне правду, Дуглас…

– Мне насрать на то, что ты снова себе что-то напридумывал. Если ты уйдёшь, то я потребую с тебя неустойку. Двадцать пять тысяч…

– Плевать. Они у меня есть. Плевать.

– Я…

– Ты гей, – выдыхаю я.

Наступает тишина. Дуглас резко бледнеет, и даже его губы словно покрываются налётом белизны от моих слов.

– Ты гей, – повторяю я громче.

– Что за чушь? Я самый…

– Да, ты самая лживая и жестокая задница во всём мире. Даже не пытайся отрицать. Всё, Дуглас, ты пойман с поличным. Всё. Хватит. Прекрати унижать меня. Я знаю… слышал? Я всё знаю. И то, что ты был здесь. Ты ходил ко мне по ночам. Я думал, что всё это сон, и ты не стоишь в моей спальне, смотря на меня. А о том, что ты делал, пока я не проснулся, боюсь даже представлять. Ты был и в эту ночь здесь… ты был… здесь. Ты лапал и целовал меня. Ты. Это был ты. И мне плевать, что ты сейчас чувствуешь, потому что я впервые понял – ты не стоишь прощения, Дуглас. Ты каждый раз унижал меня, издевался надо мной, а по ночам, как псих, трогал меня и себя. Ты больной… Насильник. Гей, который боится признаться в этом даже себе. Время тебе не поможет, Дуглас. Ничто тебе не поможет. Ты ненавидишь не меня, а самого себя. И причиняешь боль всем вокруг, потому что злишься, что отец тебя не принял таким, какой ты есть. И все эти ночи запоя были именно по этой причине. Ты запиваешь алкоголем свою неуверенность, страх и любовь к мужчинам, чтобы не помнить того, что было в прошлом с твоим отцом. Но теперь хватит. Хватит, Дуглас. Прятаться тебе больше незачем. – Облизываю сухие губы и рвано дышу, смотря на мрачнеющего с каждым моим словом мужчину.

– Кто тебе сказал? – рычит он.

– Никто. Я догадался. Сложил всю мозаику сегодня. У меня было много времени для раздумий. Я вспоминал всё и увидел, наконец-то, правду. Ты гей. И меня ты поймал, потому что тебе нравится быть сильнее. Ты ощущаешь власть, мнимую власть, и она тешит твоё раненое самолюбие. Ты сломан и ломаешь всех вокруг, Дуглас. Но меня тебе не сломать. Я уже давно разрушен, поэтому ухожу. Если ты думаешь, что раз я гей, то любой гей для меня уже в радость, то сильно ошибаешься. И никакие деньги не убедят меня в том, что ты можешь быть другим. Пропусти меня. – Теперь мне каждое слово даётся с трудом. Дуглас огромен против меня. Если он захочет, то ударит, и я моментально отключусь. Я физически слаб и вряд ли смогу сопротивляться. Я слишком вымотан. Теперь уже окончательно.

– Нет. Ты не можешь уйти. Я не собираюсь искать прислугу ночью, понятно? Ты остаёшься здесь. Я не разрешаю тебе уходить от меня, – шипит он, дёргаясь в мою сторону.

– И что ты сделаешь дальше? Применишь насилие? Ударишь? Придушишь? – шепчу, а ноги трясутся. Идиот я. Нарываюсь.

– Даже если и так, но ты останешься здесь.

– Нет. Больше нет. Ты не ограничишь мою свободу, я тебя предупреждал. И предупреждаю снова, дотронешься до меня – я выпрыгну в окно. Клянусь, ты не посмеешь причинить мне боль. Ты никогда этого не сделаешь со мной. Нет. Мой ответ на всё – нет.

Дуглас отшатывается от меня, и его лицо как будто расслабляется. Это больше не оскал зверя. Это глаза полные ужаса. Это шок. Это огромные габариты силы, которую он из меня пьёт. Это всё.

– Я настолько тебе… противен? – Его голос дрогнул. Сильно дрогнул и сломался, превратившись на последнем слове в хрип. – Настолько противен, что ты готов лишиться жизни, даже не дав мне возможности показать тебе другое? Ты манипулируешь своей жизнью, Тьяго. Ради чего?

Судорожно вздыхаю, и с плеча падает сумка. Опускаю голову и мотаю ей.

– Я просто устал, Дуглас. С первого момента нашей встречи ты постоянно унижаешь меня, и я испытываю сильное, ненормальное давление. Я боюсь тебя, понимаешь? Не хочу… Жестокость, она же так ужасна, Дуглас. Силой нельзя заставить человека полюбить себя. Сила не для этого нужна. А ты используешь её против самого себя. И я бы дал тебе шанс, но ты скрывал от меня то, что ты гей. Если бы ты сказал об этом…

– И что было бы, а, Тьяго? Ты бы бросился в мои объятия? Принял бы меня, вот такого мудака, каким я на самом деле и являюсь? Нет. Вот ответ, нет, – резко перебивает меня. Он не слышит. Ничего не слышит.

– Я не знаю, что было бы, Дуглас, и никогда не узнаю. У меня есть только то, что происходит сейчас. А в данный момент я разрываю с тобой контракт, не потому, что ты не сказал мне правду, а потому что ненавижу и презираю насилие. Ты именно таков. Рядом с тобой я испытываю постоянный стресс, страх и панические атаки. Я не пойду снова по этой дороге. Не с тобой. И даже тот факт, что ты каким-то образом мне нравишься, хотя это не укладывается в голове, не заставит меня вновь позволить жестокости сломать меня. Я не успел восстановиться. Если бы я знал, что ты появишься в моей жизни, то сберёг бы для тебя силы, чтобы показать тебе иное, узнать тебя лучше, найти в тебе хотя бы один плюс. Но увы, Дуглас, пока я сам не знаю, как отношусь ко всему этому и к тому, что ты гей. Я не понимаю, зачем ты настолько жесток с собой. Да, именно с собой. Ты ненавидишь себя, и это ужасно. Прости, но ты не мой партнёр, которому я хотел бы довериться. Я не могу, Дуглас… не могу остаться.

Замечая, что он снова отшатывается от меня, словно я бью его, хватаю рюкзак с пола и решительно иду к двери.

– Хорошо! Ладно! Да, я гей. И я охотился за тобой. Я тебя преследовал. Каждый день я преследовал тебя и приготовил ловушку. Ты это хотел услышать? Я, блять, сказал, – Быстро, как пули, летят в мою спину его слова. Жмурюсь от боли и качаю головой.

– Нет, Дуглас. Не это. Теперь твоё признание пугает ещё больше. Ты псих и маньяк, а я не хочу, чтобы на моём теле остались синяки от твоих рук. Я не хочу, чтобы остались синяки не только на коже, но и на сердце. Ты тот, кто разорвёт его окончательно. Я знаю себя и достаточно знаю тебя, чтобы понимать последствия. Ты не изменишься. Первое время, да, ты будешь шёлковым, но потом вновь заиграешься. А я не зверушка, Дуглас. Я не твой…

– Стань моим, Тьяго. Я буду контролировать себя. Останься со мной. Я же всё сделал, чтобы ты был защищён здесь. У тебя есть хорошая спальня. Есть еда. Я буду платить тебе. Я…

– А кто защитит меня от тебя, Дуглас? Кто закроет меня собой, когда ты решишь, что я вёл себя, по твоему мнению, плохо? Кто? Просто скажи мне, кто? Никто. Никакие деньги не стоят того, чтобы терпеть насилие. Ты меня не купишь, как покупал других.

– Кензо. Это он. Ты не сам догадался, тебе подсказали и сказали очень много лишнего, Тьяго.

– Не важно. Никто не виноват в этом, но факты остаются фактами. И виновник этих фактов – ты. Не подходи ко мне. Дуглас, я клянусь, что врежу тебе рюкзаком. Я тебя… Дуглас!

Пара секунд, и я прижат к стене его телом. Взгляд ледяных огней ярости в его глазах пугает меня, и я весь сжимаюсь.

– Почему ты так боишься меня? Не кого-то другого, а меня, Тьяго? Неужели, я хоть раз поднял на тебя руку или же причинил тебе боль?

Дёргаюсь, когда его ладонь ложится мне на щёку. И это знакомо. Из той ночи так знакомо.

– У меня есть причины… пожалуйста, Дуглас, дай мне уйти…

– Я обещаю, Тьяго, что не причиню тебе боли. Я не умею быть таким, как ты. Я другой, но хочу тебя. Хочу, чтобы ты остался со мной. Я столько сделал для этого. Тьяго, тигрёнок мой, останься со мной. Дай мне возможность оправдаться.

Я не могу пошевелиться. Одна часть меня кричит: «беги отсюда». Другая же, как воск, плавится под его нежными прикосновениями к моему лицу. Почему мне достаются всегда психи?

– Долго ли это продлится, Дуглас? – шепчу я.

– Не знаю, но каждую ночь смотрю на тебя и словно вижу собственного ангела, хотя никогда в них не верил. Я смотрю на тебя… каждую, мать её, грёбанную ночь, и это невыносимо не иметь возможности дотронуться до тебя. Я хотел, чтобы ты привык ко мне. Привык к тому, кто я есть. Я собирался сказать тебе об этом. Каждый день собирался, но ты… твой взгляд был настолько тёплым. Я не смог.

Его дыхание опаляет мои губы. Оно горячее, быстрое и сладкое.

Я не нахожу что ему ответить. Быть так близко к нему, ощущать твёрдость его мускул, его член, прижатый к моему. Поверить очень легко, а вот разочароваться ещё легче.

– Тьяго. Дай мне своё тепло, как в ту ночь. Ты прижимался ко мне, искал у меня защиту. Я буду защищать тебя, если нужно. Тебе не придётся драться, я это умею и никому не позволю добраться до тебя. Подари мне то, чего у тебя так много. Подари мне себя.

При каждом слове губы Дугласа касаются моих. Пульс бешено бьётся во всём теле и направляется по позвоночнику вниз. Всё тяжелеет.

– Отдай мне себя.

Его губы проходят по моим, и я сглатываю вязкую слюну.

– Дуглас…

– Я хотел тебя с первого взгляда. – Он трётся губами о мою скулу, опускаясь ниже к шее. Судорожно выдыхаю и цепляюсь за его плечи.

– Я запомнил тебя в тот вечер и преследовал, как маньяк. Да, я маньяк. Псих, живущий рядом с тобой. Я хотел обратить тебя в свою веру любым способом, а ты оказался сладким десертом, только и ждущим, чтобы тебя вкусили. Я не в силах держаться больше. Ты знаешь, кто я. А я рад тому, что ты здесь.

Его пальцы цепляются за мои волосы, и он запрокидывает мою голову, прижимаясь теснее ко мне. Твою ж…

– Я не могу успокоиться, тигрёнок. Я так хочу тебя.

Успеваю только втянуть в себя тяжёлый, опасный кислород за секунду до того, как его на удивление мягкие, упругие губы впиваются в мои. Вот и всё. Доигрался.

Дуглас стискивает меня в своих руках, раскрывая губы языком, и врывается в рот. Боже, какой он мощный. Других слов не подобрать. Он берёт. Берёт и берёт с такой силой, от которой всё моё тело воспаляется желанием. Оно появляется в теле, усиливая эрекцию.

– Ты слаще, чем я себе представлял. Мой медовый тигрёнок. Я так хочу тебя, – шепчет Дуглас, покрывая быстрыми поцелуями мои лицо, шею и возвращается к губам. Он кусает и лижет их, доминируя, как обычно. Показывает мне, что он ждёт. Возбуждает. Сносит крышу. Хватаюсь за его плечи и теснее прижимаюсь к нему, двигаясь телом по его. Сквозь ткань брюк чувствую его член, твёрдый, большой, сильный, и трусь об него. Стон наполняет мой слух. Мой стон.

Дуглас хватает меня за талию и целует. Снова целует, как голодный. А я – в ответ. Не знал, что можно так сильно хотеть кого-то. Но я хочу его тоже. После всего… Да я ничего уже не помню, только чувствую опасную страсть в своём теле. Посасываю язык Дугласа. Откидываю голову. Мои ноги путаются в шагах. Я ударяюсь о стену. Дуглас впивается в мою шею зубами. И это заводит. Он, действительно, как зверь. Его ладони проходят по моей спине. Раздаётся грохот двери. Он просто открывает её ногой и толкает меня. Не успеваю я сделать и шага, как оказываюсь в его руках.

– Тьяго, чёрт, ты остаёшься со мной. Ты мой, – шепчет Дуглас, сбрасывая с себя пиджак, и хватает меня за ворот футболки. Его руки везде. Губы – на моих. И я приоткрываю их для него. Я отдаю ему всё, что во мне есть.

Меня дёргает так неожиданно, что комната кружится всего секунду. Треск ткани. Моей футболки. Треск. Грохот. Мой крик. В голове крик, а Дуглас целует мою шею. Его ладони накрывают мои ягодицы, и он сжимает их так сильно.

– Нет… нет, – шепчу, упираясь руками в его плечи.

– Тебе не будет больно…

Я уже слышал это. Будет. Я знаю, что будет. Разорванная одежда. Боль повсюду.

– Нет! Не трогай меня! – кричу, яростно защищаюсь. Толкаю ЕГО. Толкаю и ищу что-то потяжелее. Отскакиваю. Кручусь вокруг себя и хватаюсь за голову, когда вижу порванную на груди футболку.

– Тьяго…

– Нет… нет… не приближайся… нет… не смей… нет…

Как в бреду машу руками. Зрение моментально начинает мутнеть. Я бегу. Бегу. Хватаю рюкзак и бегу, как сумасшедший.

– Тьяго! Стой!

Дверь хлопает за спиной. Мне безумно страшно. Снова.