Глава 26

У меня так много было ночей, о которых я предпочёл бы забыть, что уже перестал запоминать их, как нечто важное. Всё изменилось с появлением Дугласа в моей жизни. Каждую минуту, проведённую рядом с ним, я помню ярко. Многое было плохим, подавляющим и очень болезненным, но были и редкие сигналы о симпатии ко мне, которые я не смог заметить из-за постоянного страха признать свои чувства.

Я чувствую сильное тело рядом с собой. Дуглас. Непроизвольно улыбаюсь, ещё сонный, наслаждаясь, как он медленно массирует кожу моей головы.

– Это приятно. Не думал, что когда-нибудь скажу это тебе. Но ты умеешь делать приятное, Дуглас, – шепчу и, открывая глаза, улыбаюсь ему. Сразу же кривлюсь от неприятной натянутости в уголке губ, как и от пульсации в челюсти.

– Больно?

– Переживу. Это капля в океане, и уже утро. Утро меня успокаивает, и ты тоже. – Переворачиваюсь на спину и зеваю, переживая очередную боль в ранах на лице.

Не помню, как мы добрались до спальни Дугласа, и как я оказался в одних трусах. Он – тоже. Помню только то, что мы сидели, прижавшись друг к другу и молчали. Наверное, я заснул от стресса прямо на Дугласе. И это так мило, что он перетащил меня сюда. В господскую спальню. Жутко от этого даже в мыслях.

Сажусь на кровати и обхватываю колени руками.

– Хочешь всё обсудить? – интересуется Дуглас, придвигаясь ко мне.

– Не знаю. Всё очень странно. Ты и я. – Пожимая плечами, поворачиваюсь к нему. Приподнимает уголок губ в насмешке. Задница он всё-таки. Но мне нравится в нём это отрицание происходящего и принятие всего слишком быстро. Дуглас заранее всё знал и спланировал, а я только узнаю обо всём, впрочем, как и его тоже с другой стороны. Мне предстоит решить для себя, смогу ли я вновь довериться или же испугаюсь.

– Ты можешь переехать обратно в свою комнату, Тьяго. Я не собираюсь настаивать на чём-то большем, если ты об этом волнуешься. Ты пришёл ко мне и попросил о помощи после всего, что я сделал. Я помогу тебе и разберусь с Орландо Вейзом.

По моей спине проходит холодок.

– Я не помню, чтобы назвал тебе его полное имя.

– Ты и не называл. – Дуглас поднимается с кровати, и я откровенно пялюсь на его подкаченное тело и задницу, направляющуюся к стулу, на котором висят спортивные штаны.

– Тогда как ты узнал?

– Всё просто, Тьяго. Когда ты сбежал от меня, то я стал анализировать твоё поведение. Я начал делать это уже довольно давно, чтобы понять, почему ты так резко меняешься. То смотришь на меня, словно, действительно, хочешь быть со мной. А затем твой взгляд наполняется эмоциями неприятного отторжения меня. Дело стопорилось. Я не понимал, где искать причины. После твоего побега я понял. В прошлом. И не в Колумбии, а где-то очень близко. Я поднял свои связи и попросил людей найти всех, с кем тебя видели за последние десять лет. Конечно, найти всех не удалось, но был один-единственный постоянный партнёр в твоей жизни. И именно он месяц назад вышел из тюрьмы на условный срок за хорошее поведение. Орландо Вейз. Мне пришли данные утром, пока ты спал. Но они были уже не нужны мне. Теперь я должен сделать всё так, чтобы он всегда держался подальше от тебя. Я это сделаю, как и обещал.

– А что потом? Что ты потребуешь у меня за это? – тихо спрашиваю его.

Дуглас шумно вздыхает и передёргивает плечами.

– Скажи.

– Ничего. Ты свободен, Тьяго. От меня тоже. Пусть это будет моим прощальным подарком тебе. Тебе решать…

– Подожди, – вскакиваю с кровати и направляюсь за Дугласом в столовую.

– Как так? Ты охотился за мной. Будем говорить обо всём так, как оно было. Не злись. Но ты охотился за мной, Дуглас. Ты поймал меня. Ты хочешь меня в своей постели. И ты, вероятно, большую часть времени доминируешь, предпочитая брать грубо всех своих партнёров. Нет, это не насилие, я понимаю, хотя точно не разобрался ещё. Опустим эти объяснения, но как так, Дуглас? То есть я тебе больше неинтересен. И выброси эти чёртовы блинчики в помойку! Они уже давно испортились, – выхватываю из его рук тарелку с панкейками, которые я готовил, кажется, сотню лет назад и сам швыряю всё это в ведро под раковиной.

– Тарелка была дизайнерской, – спокойно замечает Дуглас.

– Плевать. Куплю тебе новую миску. Хочу знать, я тебе больше неинтересен? – Перекрываю ему путь к холодильнику.

– Тьяго, я вчера достаточно услышал, чтобы запретить себе думать о тебе. Я не тот человек, который сможет убедить тебя, что люди стоят надежды на что-то лучшее. Это дерьмо, понимаешь? Никто ничего не достоин. Надо только брать от них всё, что они могут дать, а потом уходить. Я дам тебе то, что могу. Ты возьмёшь и пойдёшь дальше. Не важно, что будет со мной. Важнее, что ты сможешь двигаться дальше без страха очередного насилия. Теперь я могу хотя бы что-то поесть? Уже три часа дня. Ты проспал всё, что было возможно, и я вместе с тобой.

Отхожу от холодильника, пропуская его к нему. Что за чушь? Дуглас так просто не сдаётся. Это не в его правилах. И разве не это может доказать то, что этот мужчина другой, а не тот, кто вечно орёт и лупит всех вокруг, если ему что-то не нравится? Именно таким его выставил Кензо и посеял во мне гадкие уродливые семена сомнений.

– У тебя скорлупа упала в миску. Она будет скрипеть на зубах, и это не самое приятное, что может быть сейчас. Ты разозлишься сильнее и поранишься, – говорю, наблюдая за тем, как неумело Дуглас пытается приготовить себе скрэмбл.

– Так займись ты этим, раз такой умный. Из-за тебя я лишился отличной прислуги, которая всегда готовила мне вкусные блюда и держала мою квартиру в идеальном порядке, – цокая, он зло бросает вилку в раковину, вызывая у меня смешок.

– Вкусные? Твоя прислуга, как ты выразился, слышал от тебя только «сносно», «говно» и «иди ты на хрен со своими блюдами». Отойди, – толкаю Дугласа вбок и выливаю всё содержимое миски в мусорное ведро.

– Не сквернословь. Не так я представлял ситуацию, когда эти слова встанут между нами, Тьяго.

– А как ты их приставлял?

– Это было моё приглашение в постель.

Замираю с яйцами в руках и озадаченно поворачиваюсь к Дугласу.

– Что-то вроде. «Иди ты на хрен, Тьяго, со своими нравоучениями и этими возбуждающими губами!». «С радостью, Дуглас. Когда начнём?».

Издаю смешок, а затем хохочу, жмурясь от нелепости. Вот это фантазии. Даже в них всё чётко и по делу. Дуглас.

Распахивая глаза, продолжаю смеяться и ловлю странное выражение лица Дугласа. Он смотрит на меня так, словно увидел привидение.

– Что не так? – продолжая улыбаться, разбиваю яйца и взбиваю их.

– Не помню, чтобы ты смеялся рядом со мной. Ты смеялся со всеми, но только не со мной. Это красиво. Ты красив, когда смеёшься и улыбаешься. Ты оживаешь, тигрёнок.

Смущаясь от такого комплимента, кусаю губу, и её вновь дерёт.

– Я люблю смеяться, Дуглас. И люблю, когда люди отвечают мне с улыбкой. Поэтому и пошёл работать в агентство, чтобы видеть больше радости. Быть этой радостью для кого-то. Плевать, как это выглядит и слышится, но я дарил улыбки, пока не потерял желание улыбаться сам. Причин не было, но сейчас… ты сказал очень смешную вещь. Ты всех именно так приглашаешь в свою постель, Дуглас?

– Нет. Только тебя и то в своей голове. На самом деле, в моих мыслях ты уже давно спишь в моей постели, и это просто новый день, новый завтрак или обед. Время идёт, но ты всё ещё здесь.

Бросаю на него взгляд и замечаю незнакомую печаль в глазах.

– Так почему ты меня отталкиваешь?

Дуглас изгибает брови.

– Да, ты отталкиваешь меня не только своим поведением, но и чётким планом на будущее. Ты сам делаешь всё, чтобы я не хотел быть в твоей постели, Дуглас. Ты сказал мне, что только поможешь с Орландо, и затем я должен свалить отсюда. И я свалю, потому что ты не дашь мне то, ради чего я захочу остаться. Ты не дашь мне больше, чем сухие факты и ложь. Подумай над этим, Дуглас. Со мной ты можешь быть свободным и открытым в своих фантазиях, и не только в них. Я готов тебя понять, но готов ли ты понять самого себя?

– Из-за тебя я опоздал на работу.

– Ты уходишь от темы.

– Я задница. Не забывай, Тьяго. И мне нравится быть задницей, – фыркая, Дуглас направляется обратно в спальню.

– Мне тоже нравится твоя задница. Вообще, мне сразу понравилась твоя задница.

– Иди на хрен, Тьяго!

– С удовольствием, когда начнём?

Дуглас поворачивается, а через мгновение я тоже впервые слышу его смех. Он глубокий, грудной, и от этого моё сердце бьётся быстрее. Я расплываюсь в улыбке, смотря на Дугласа, нового Дугласа со старыми привычками и в спортивных штанах, домашнего, уютного и гея.

– Ты издеваешься, Тьяго?

– Немного. Так я восстанавливаюсь после стресса. И тебе идёт смех, Дуглас. Это то, во что можно влюбиться, – замечаю, подмигивая ему.

– Даже не думай заигрывать со мной, тигрёнок.

– Даже не думай отталкивать меня, Дуглас. Я сам решу что хочу. Здесь выбор не только за мной, но и за тобой.

– Приготовь уже эти чёртовы яйца. – Его губы подрагивают от желания улыбнуться мне, но Дуглас держится, вызывая у меня тихое хрюканье. Надо же, он умеет быть другим. Он умеет быть собой, и это то, что ему идёт невероятно.

– И ты остаёшься здесь, Тьяго.

– Это приказ, Дуглас?

– Пока это мягкая просьба.

– Правда? А я не заметил.

– Ты многого не замечал, тигрёнок. Слишком многого.

И как-то всё встаёт на свои места. Я готовлю еду для Дугласа, он собирается на работу. Наблюдаю за тем, как он ест и сообщает мне о том, что хочет получить на ужин. Требовательно заставляет сесть рядом с собой, чтобы позавтракать вместе, точнее, уже пообедать. Даже не знаю, что мы делаем, но явно не едим, бросая друг на друга довольно красноречивые взгляды. А потом, пока дую на скрэмбл, остужая его, Дуглас поднимается, и я желаю ему хорошего дня, как обычно. Но он, вместо того, чтобы уйти, подходит ко мне и целует в макушку, напоминая, чтобы я был дома, когда он вернётся. И словно это вполне нормально, выходит из квартиры, а я сижу, совершенно ошарашенный, и ощущаю, как кровь приливает ко всем частям моего тела, даже к щекам. Мало того, она согревает моё сердце. Она собирает его осколки, убеждая, что я должен решиться на большее с Дугласом. Хотя бы попробовать. Но с ним это или да, или нет. Нет чего-то среднего, и у меня есть время. У меня на самом деле много времени, чтобы всё обдумать и категорично не желать выходить отсюда никогда.

– Боже, да ты засрался совсем без меня, чёртова сексапильная задница, – бурчу, собирая по всей квартире одежду Дугласа. Такое чувство, что он, где останавливался, там и бросал свои вещи. Даже чёртовы трусы я нашёл под диваном. Высокомерная задница, привыкшая, что за ним убирают. Но мне это нравится. Я предпочитаю быть занятым и бубнящим себе под нос проклятия, а внутри так хорошо. Может быть, всё же есть надежда?

Пока запекается индейка с яблоками и картофель, который так любит Дуглас, открываю холодильник и проверяю молочный мусс с замороженными ягодами. Мало что можно было, вообще, найти в холодильнике. Такое ощущение, что Дуглас даже не заглядывал сюда, как и не обновлял продукты. Поэтому приходится выкручиваться. Улыбаясь тому, что у меня неплохо это получилось, закрываю дверцу и замираю, когда вижу своё отражение на стальной поверхности. Касаюсь раны на губе, медленно скользя ладонью к синяку, и вспоминаю ещё более худшее время. Я был влюблён в Орландо, и не могу отрицать это. Но когда встретил его, он был тем, кто мог рассмешить меня и подарить то, чего я был лишён долгие годы. Нежность, ласку и заботу. С Руфи я привык сам о себе заботиться, хотя она делала всё, чтобы я ни в чём не нуждался. У нас была еда на столе, деньги на медицинское обслуживание и на моё обучение в школе. Раз в месяц она приносила мне что-то новое из одежды, и мне было плевать, отдал ли ей это кто-то или же она сама это купила. Я радовался каждому мгновению, но всё же… моих родителей убили у меня на глазах. Я не мог об этом забыть, да ещё и понимание того, что сильно отличаюсь от нормальных мальчиков, не помогало справиться со всем, что творилось внутри меня. И я закрыл все эти двери за собой, чтобы не мучиться самому и не мучить Руфи. После её смерти я переживал личное горе, ведь потерял единственного человека, который меня любил. Да, я продолжал поддерживать связь с братом, сообщив ему о гибели Руфи, и он требовал, чтобы я вернулся обратно. Он глава клана, и мне не о чем больше волноваться. Но я никогда этого не сделаю. Колумбия для меня под запретом, особенно теперь. Я не смогу притворяться снова. За все эти годы я перестал стыдиться того, что я гей, который полноценно принял себя. А с Орландо я мог себе позволить не стесняться целовать его на людях. Никто не осуждал, потому что он был рядом. Наверное, я глотнул этой ненормальной свободы, утонув в расслабленных днях. И я бы никогда не мог предположить, что мои первые серьёзные отношения закончатся больницей. Наверное, я, действительно, слишком добр к людям, давая им шансы на исправление. Не умею быть другим и не хочу стать озлобленным из-за неудачного опыта. Мне многому стоит ещё научиться и пережить, но сейчас понимаю, что я на своём месте. Я пережил достаточно, чтобы суметь ценить то, что подкинула мне судьба. Пусть многое было неправильным и непонятным. Но тот факт, что Дуглас есть в моей жизни, и я этому благодарен, ничего не изменит. Я снова влюбился, и это навсегда. Думаю, навсегда…

Моей спины касается твёрдая ладонь, и я немного вздрагиваю, поворачивая голову и встречаясь с серебристыми глазами, наливающимися голубыми отливами.

– Привет, – шепчу, улыбаясь Дугласу.

– Привет.

Он убирает руку, внимательно рассматривая меня.

– Синяки сойдут, Тьяго…

– Я знаю. Знаю. Я задумался и не слышал, как ты вошёл.

Передёргиваю плечами, и моя улыбка становится нервной. Как долго он стоял здесь и смотрел на меня, пока я признавался себе в своих чувствах к нему?

– Я приготовил индейку под винным соусом с картофелем и ягодный мусс. Ты в курсе, что у тебя в холодильнике всё протухло, Дуглас? Как так можно? Неужели, сложно собрать свои вещи и отнести их в прачечную на первом этаже этого же дома? – быстро меняя тему, достаю индейку из духовки.

– Ты что, отчитываешь меня, Тьяго? – усмехается Дуглас, складывая руки на груди.

– Я пытаюсь тебя пристыдить. Выходит?

– Нет.

Закатываю глаза, снимая с руки варежку, и достаю тарелку.

– Вообще-то, ты лишил меня сотрудника, вот и отдувайся сам. Я не могу найти высококвалифицированного повара, психотерапевта, колумбийца с красивыми тёплыми медового цвета глазами и одновременно милого, запуганного тигрёнка в одном лице за ночь. Это сложно, особенно для меня.

Замираю от слов Дугласа и удивлённо поворачиваюсь к нему.

– Сколько комплиментов наглому, грязному иммигранту, сэр. Неужто, горячка вас извела? – прыскаю от смеха.

– Если бы это была она. Моё заболевание куда серьёзнее, чем ты думаешь, – подмигивая, Дуглас усмехается и снимает пиджак.

– Ты умеешь заигрывать и флиртовать. Надо же, видимо, у тебя большие проблемы. Виски?

– Нет. Больше никакого виски. Завязал.

– С каких пор? – Недоверчиво бросаю на него взгляд, выкладывая еду на тарелку.

– С некоторых.

– Есть причины?

– Ты.

Чувствую, как краска заливает мои щёки, и прячу улыбку. Чёрт, похоже, что Дугласа кто-то хорошо огрел по голове, раз он стал настолько милым.

– Руки помой и не забудь произнести молитву перед ужином, Дуглас Бейкер.

Он озадаченно приподнимает брови, закатывая манжеты рубашки.

– Это была шутка. Вторая часть – шутка. Забудь. В общем, ужин готов, и тебе надо съездить в супермаркет. Продуктов нет. Осталось всего два яйца и один помидор. Вряд ли ты наешься. У тебя аппетит, как у голодного волка или того хлеще. Тебя не прокормишь…

– Тьяго. – Дуглас перехватывает мою руку, когда я ставлю тарелку на стол. У меня волосы встают дыбом от этого прикосновения, как и пульс подскакивает до невероятных высот.

– Ты в порядке? – интересуется он, моментально отпуская моё запястье.

– Хм… да, думаю, да. Я убрался в квартире, всё отмыл, перекусил сэндвичем, точнее, просто хлебом. Собрал вещи для химчистки, составил список продуктов и переоделся в свою одежду…

– Тьяго, я о другом. Мне плевать, что ты здесь делал. Я спрашиваю о тебе. Ты в порядке?

Кусаю нижнюю губу и пожимаю плечами.

– Не знаю. Стараюсь не думать об Орландо и о том, что я снова здесь. Просто пытаюсь жить дальше, как и раньше. Когда-нибудь ему надоест меня преследовать, или я поговорю с ним…, наверное, смогу. Вчера не смог из-за паники и страха. Я… Не бери в голову, ладно? Я просто рад быть здесь и заниматься хоть чем-то, а не слоняться от безделья по квартире Эдди.

– Этот парень создаёт мне проблемы.

– Кто? Эдди? Он… Боже мой, я вчера ушёл из бара, а до этого выпил бокал пива…

Дуглас вопросительно изгибает брови.

– Да, выпил. Не спрашивай. После встречи с тобой я был полностью разбит, и мне было больно. В груди больно, что всё так паршиво закончилось. Наверное, я ожидал другого… не знаю, чего я ожидал. И ты тоже не спрашивай. Я не взял мобильный, и Эдди, наверное, волнуется, если учесть моё состояние. Он… подожди, при чём здесь Эдди? Ты его видел?

– Мало того, он пришёл ко мне офис, чтобы потребовать тебя обратно и высказать все свои претензии, упомянув о том, что если с твоей головы упадёт хотя бы волосок, то он даст громкое интервью в газету о моей сексуальной ориентации…

– Боже мой! Господи, я не говорил! Дуглас, клянусь! Он спрашивал меня, но я всё отрицал! Вообще, всё! Да, я был подавлен, и, может быть, сказал им, что моё сердце разбилось снова, но ни разу не говорил о тебе. Эдди дотошный, и он всегда точно угадывает всё о людях. Не знаю, как он это делает. Даже об Орландо он предупреждал меня, просил не доверять ему и уйти. Но я не слушал… я… прости. Дуглас, я поговорю с ним и сделаю всё, чтобы он прекратил вытворять подобное. Я бы никогда тебя не подставил. Никогда, клянусь памятью своих родителей. Клянусь, Дуглас, я…

Ладонь Дугласа быстро поднимается вверх, и я не успеваю отреагировать или даже испугаться, как она ложится на мою щёку, и он гладит меня по ней.

– Я знаю, Тьяго. Ты не такой. Ты не задница и не дерьмо. Ты должен был быть таким, но ты идеальный. Как тебе удалось сохранить доброту к людям после всего, что тебе пришлось увидеть и пережить? Как ты ещё не убежал от меня? – с горечью спрашивает меня.

– Я не знаю…, наверное, я дурак. Не хочу убегать от тебя. Хочу остаться здесь… ненадолго, если ты позволишь. И я неидеальный, ты преувеличиваешь…

– Для меня ты идеальный, Тьяго. Для меня ты мечта, которую я не могу исполнить. – В глазах Дугласа вспыхивает боль, и они сразу же становятся холодными и отчуждёнными.

– Позвони Эдди и расскажи обо всём, что с тобой случилось. Он, действительно, очень волнуется за тебя. – Дуглас достаёт из кармана брюк мой телефон и кладёт на стол.

– Я пока переоденусь…

– Но… но ужин. Он остынет, – недоумённо говорю.

– Какая разница, когда моё сердце давно уже остыло?

И эта печаль в его голосе ранит меня больше, чем любое оскорбление. Почему? Что Дуглас снова надумал в своей голове и как поверил в это?