Глава 32

Весь вечер я наблюдал за ней. Нет, не наблюдал — я изучал её, как опасный, непонятный вирус, ворвавшийся в мою стерильную реальность. Она стояла у фуршетного стола, и её лицо, обычно замкнутое и бледное, было оживленным. Она что-то говорила этой своей болтливой подруге, Лизоньке, и улыбалась. Не той натянутой, дежурной улыбкой, что я видел за семейными ужинами, а настоящей. Уголки глаз прищуривались, на щеках проступали ямочки. Она выглядела... лёгкой. Такой, какой никогда не была рядом со мной.

Рядом вертелся Сергей, мой же друг, чёрт бы его побрал. Он что-то говорил, жестикулировал, и она смеялась в ответ — тихим, счастливым смехом, который я раньше слышал только сквозь дверь её комнаты, когда она разговаривала по телефону. Всё внутри меня скручивалось в тугой, раскалённый узел из ярости и какого-то щемящего, невыносимого чувства, которое я отказывался признать ревностью. Он что, теперь её личный шут? Телохранитель? А она... она ведёт себя так, будто здесь её естественная среда. Будто между нами не было сломанной двери, не было той немыслимой ночи, когда мир перевернулся с ног на голову, не было всего этого тяжёлого, гнетущего безумия, что висело в воздухе нашего дома.

Она что, вычеркнула это? Стерла ластиком, как ошибку в тетради?

Я отвернулся, сделал глоток ледяной воды, но она не могла потушить пожар внутри. Лера что-то нежно говорила мне на ухо, касалась пальцами моего запястья, а я ловил лишь обрывки фраз, потому что всё внимание было приковано к тому пятну у стола с закусками. Потом я увидел, как она украдкой посмотрела на часы. Её лицо изменилось — появилась знакомая, острая паника, которая всегда мелькала в её глазах, когда она боялась опоздать куда-то или нарушить правило. Она что-то быстро сказала Лизаньке, и они, кивнув Сергею, начали пробираться к выходу сквозь толпу гостей.

Адреналин ударил в кровь резко и неоспоримо. Я что-то буркнул Лере и партнёру отца, даже не вслушиваясь в их ответы, и пошел наперерез, длинными, быстрыми шагами, перехватывая их у самых тяжелых стеклянных дверей.

— Сваливаете? — мой голос прозвучал хрипло, резче, чем я планировал.

Она вздрогнула, обернулась. Её глаза, еще секунду назад тёплые, мгновенно покрылись знакомым ледяным налётом настороженности.

— Да. Мне... мне пора. Я опаздываю.

«Опаздываю». Эти её дурацкие, смехотворные правила в той квартире-казарме. Комендантский час, установленный какими-то старикашками. Меня передёрнуло от презрения, но где-то глубоко, под всеми слоями злости, ёкнуло что-то неприятное и похожее на вину. Это же я, своими словами, своей тиранией, загнал её в эти рамки. Сделал так, что даже отсюда, из этого зала, она убегает, как школьница, боясь наказания.

— Довезу, — бросил я, уже доставая из кармана ключи от машины. Не предложение. Факт.

— Не нужно, — она тут же выпалила, и в её голосе зазвенел тот самый, колючий страх, что сводил меня с ума. — Мы вызовем такси.

— В этот час? К утру доедете, — я фыркнул, открывая пассажирскую дверь. — Садись. Не спорь.

Мы стояли в прохладной, прозрачной ночи у входа, и она колебалась. Я видел, как её взгляд бегает от меня к подруге, как она внутренне борется сама с собой: страх передо мной против животного страха нарушить комендантский час и остаться на улице. Второй, видимо, был сильнее. Она кивнула, коротко, почти неслышно, и её плечи опустились в немом поражении.

Лиза уехала на первой же попутке. Мы сели в машину. Тишина в салоне была густой, звенящей, как напряжение перед грозой. Она вжалась в кожаное сиденье у самой двери, уставившись в тёмное окно, делая вид, что её не существует. Я вдавил педаль газа, и мощный автомобиль рванул вперёд. Я злился на себя. На кой чёрт я это затеял? Чтобы ещё раз потешить своё эго? Чтобы увидеть, как она снова съёжится от страха? Но она не съёживалась. Она была как статуя изо льда. И от этого бешенство внутри только нарастало, становясь тяжёлым и тошнотворным.

Я смотрел на часы на панели. До её «комендантского часа» — меньше двадцати минут. До её района в лучшем случае полчаса, если мчаться без правил. Мы не успеваем. Мысль об этом почему-то вызвала не досаду, а странный, щемящий спазм где-то под рёбрами. Возможности. Ловушки. Неизвестности.

Я резко, почти на красный, перестроился в крайний левый ряд и свернул на широкий проспект, ведущий в противоположную от её съёмной конуры сторону.

— Куда мы едем? Это не туда! — её голос наконец прорвался, сдавленный и испуганный.

— Не успеваем, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто мы обсуждали погоду. — Отвезу к себе. В городскую квартиру. Там можно переночевать. Утром отвезу уже на твою квартиру.

Она молчала. Молчала так, что это молчание стало физически давить на барабанные перепонки. Машина неслась по ночным пустым улицам к моей «кабинетной» берлоге в элитном доме в центре — студии, куда я сваливаюсь, если учеба затянулась за полночь или если не хочу возвращаться в тот огромный, пустой особняк.

Мы подъехали. Она вышла, застыла на тротуаре, неуверенная, будто на краю обрыва. Я открыл массивную дверь парадной, пропуская её вперёд, и в этот момент что-то во мне сорвалось с цепи. Вся вечерняя ярость, ревность к её улыбкам, адреналин от погони, бешенство на её ледяную стену — всё это выплеснулось одним необдуманным, стихийным движением.

Когда она проходила мимо, я поймал её за запястье, развернул к себе и притянул. И поцеловал. Не как в тот раз в машине, в припадке слепой ярости. Сейчас это было иначе. Медленнее. Настойчивее. Глубже. Как будто я пытался пробиться сквозь этот лёд, растопить его, добраться до той самой, другой Алины, что смеялась сегодня у фуршета. В этом поцелуе была вся моя злоба и всё это проклятое, невыносимое влечение, с которым я не знал, что делать.

Она замерла на секунду, будто парализованная. Потом резко, с силой, оттолкнула меня, отстранилась. В её глазах я увидел не испуг. Увидел усталость. Такую бесконечную, всепоглощающую усталость, что моя собственная ярость на миг споткнулась и отступила.

— Хватит, Артур, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово било как хлыст. — Хватит уже.

Она вырвала запястье, повернулась и зашла в подъезд первой, не оглядываясь. Мы поднялись на лифте на двадцатый этаж в гробовой тишине, нарушаемой лишь мягким гулом механизма. Я открыл дверь ключом-картой. Студия предстала перед нами — вылизанная до стерильности, в стиле хай-тек: серые стены, чёрный глянцевый пол, панорамное окно во всю стену, открывающее вид на ночное море огней города. Здесь не было ничего лишнего. Как и во мне, казалось, в последнее время.

Она переступила порог, окинула комнату одним беглым, безразличным взглядом, поставила свою маленькую сумочку на стеклянную консоль.

— Спасибо, что довёз, — произнесла она тем же ровным, пустым тоном, каким говорят с чужим таксистом. — Я посижу тут, пережду. На первой электричке уеду. Или позже такси вызову. Ты... можешь не беспокоиться. Я не буду мешать.

И она прошла вглубь, села на край моего же дивана из чёрной кожи, сложила руки на коленях и уставилась в панорамное окно, где плыли огни машин и неоновые вывески. Она отгородилась невидимой, но абсолютно непроницаемой стеной. Как будто того поцелуя в подъезде, этой близости, всей этой чёртовой, сумасшедшей истории между нами — ничего не было. Словно она просто вышла из лифта в пустую, нейтральную зону ожидания.

И я остался стоять здесь, посреди своей безупречно чистой, дорогой и абсолютно бездушной квартиры, с чувством полнейшего, оглушительного идиотизма. Она не сопротивляется. Не кричит. Не плачет. Она просто... выключается. Отключает контакт. И это в тысячу раз страшнее любой схватки. Потому что бороться можно только с тем, кто тоже в бою. А она уже сложила оружие и вышла с поля. Оставив меня здесь одного — с моим бешенством, моей ревностью, моими нерешёнными вопросами и с этим дурацким, ненужным, висящим в воздухе поцелуем, который теперь казался не взрывом страсти, а последней, жалкой и совершенно бессмысленной глупостью.