Глава 33

Она заснула. Не сразу. Сначала просто сидела, застывшая у окна, как изваяние, вырезанное из ночного мрака. Потом её веки начали медленно, предательски опускаться, голова клониться. Я стоял у барной стойки, сжимая в руке стакан с виски, которое так и не притронулся пить, и наблюдал. Наблюдал, как с неё сползает маска бдительности, как лицо, обычно напряжённое и осторожное, разглаживается, становится молодым, почти детским. Но даже во сне в уголках губ таилась лёгкая складка недоверия, а брови были чуть сдвинуты, будто она и во сне ожидала подвоха.

Я ждал, пока её дыхание не станет глубоким и ровным. Потом осторожно, стараясь не скрипеть подошвами по глянцевому полу, подошёл. Присел на корточки перед диваном. Её лицо было так близко. Я видел каждую ресницу, веснушки, рассыпанные у переносицы, следы усталости под глазами. От неё пахло чем-то лёгким, цветочным — её шампунем, не моим дорогим парфюмом. Этот запах был таким чужим и таким... пронзительным.

Я аккуратно, стараясь не коснуться кожи, взял её под колени и под спину. Она невесомо лежала на моих руках. Я уложил её на диван, поправил подушку под головой. Она что-то прошептала, повернулась на бок, прижавшись щекой к моей ладони, которую я ещё не успел убрать. Это мимолётное, непроизвольное прикосновение обожгло, как ток. Я замер, боясь пошевелиться. Потом медленно высвободил руку, снял с вешалки свой пиджак из тонкой шерсти и накрыл её. Он был слишком велик для неё, почти полностью скрывая её фигуру.

Потом я отступил в тень, к своему креслу. Не включал больше света, только тусклый отсвет города лился в окно, выхватывая из темноты контур её плеча, прядь волос на подушке. Я сидел и смотрел. И в этой абсолютной, нарушаемой лишь её дыханием тишине, до меня наконец дошло. Не как озарение, а как медленное, неумолимое обрушение всех внутренних опор.

Я в неё влюбился.

Мысль не пришла — она обрушилась на меня всей своей нелепой, чудовищной тяжестью. Это было не влечение, которое я глушил в себе с первого дня. Не раздражённый интерес к сложной проблеме. Это было нечто иное, примитивное и всепоглощающее. Любовь. Та самая, про которую пишут в дурацких книгах и снимают слюнявые фильмы. Та, что заставляет умных людей совершать глупости, а сильных — становиться уязвимыми.

Меня стошнило от этой мысли. В прямом смысле. Я вскочил, едва успев добежать до раковины в мини-кухне. Давился горькой желчью и ненавистью к самому себе. Как так? Она — сводная сестра. Навязанная, нежеланная, вечно хмурая девчонка, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула всё с ног на голову. Она меня ненавидит. Имеет полное право. Я — её кошмар, её тюремщик, причина её слёз. Между нами — пропасть из сломанных вещей, грубых слов и этой ночи безумия.

Но почему тогда каждый её взгляд, полный презрения, прожигал меня насквозь, оставляя внутри тлеющие угли стыда? Почему её редкая, искренняя улыбка, брошенная сегодня в сторону Сергея, вызвала такую дикую, первобытную ярость, что я едва не разорвал бокал в руке? Почему её слова «Хватит, Артур» прозвучали не как поражение, а как самый страшный приговор, от которого сжалось всё внутри?

Потому что я уже давно, сам того не понимая, жил ради её внимания. Любого. Пусть даже это будет ненависть. Лишь бы её глаза были прикованы ко мне. Лишь бы я был центром её вселенной, пусть и в роли чудовища. А в самой тёмной, самой запретной глубине души уже тогда зрело дикое, нелепое желание — быть для неё не монстром. Быть тем, кому она улыбается. Тому, к кому тянется. Тому, чьё прикосновение не заставляет её замирать от ужаса, а...

И тут желание оформилось с пугающей, кристальной ясностью, вырвавшись на поверхность сознания, как гнойник.

Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как смотрела сегодня на Сергея — легко, с доверием, с этой тёплой искоркой в глазах. Но только на меня. Чтобы эта улыбка, эти ямочки на щеках были ответом на мои слова. Чтобы её смех звучал в моих комнатах, наполняя их жизнью, а не этой мёртвой тишиной. Я хочу, чтобы она была моей. Не как трофей, не как собственность. А как... часть меня. Как тот единственный человек, который видит меня настоящего — не успешного наследника, не холодного дельца, а того запутавшегося, злого, одинокого мальчишку, которым я остался где-то глубоко внутри. И который, несмотря на всё это, всё-таки достоин... её.

Осознание было сокрушительным. Оно ломало всё. Мой образ себя, мои принципы, моё представление о будущем. Это было чудовищно. Немыслимо. Опасно до дрожи. Мы были связаны семьёй, пусть и сводной. Общество, отец, мать... это был минное поле, на которое я собирался ступить.

Но отрицать это больше было нельзя. Правда стояла передо мной в виде спящей девушки на моём диване, и от неё нельзя было отвернуться.

Я подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За ним кипела ночная жизнь города, чужая и безразличная. А здесь, в этой стерильной коробке, бушевала моя личная, тихая катастрофа.

И из обломков этой катастрофы начало подниматься что-то новое. Не отчаяние. Решимость. Холодная, стальная, бесповоротная.

Хватит. Хватит гнать её прочь, хамить, строить из себя непробиваемую стену. Эта тактика привела только к тому, что она спит здесь, как беженец, а не как желанный гость. Что она собирает чемоданы, чтобы исчезнуть навсегда.

С рассвета всё изменится.

Я не знал как. Не знал, возможно ли вообще смыть с себя в её глазах грязь всех этих недель. Но я должен попробовать. Я буду пытаться. Каждый день. Перестану быть её тюремщиком. Стану... кем-то другим. Тем, кто заслуживает быть рядом с ней. Может, начну с мелочей. Спрошу, как прошёл день. Отвезу на её конюшню и просто подожду в машине, не выслеживая. Буду слушать, о чём она говорит. Узнавать её — настоящую, а не ту картинку, которую я себе нарисовал из злости и обиды.

Мысль казалась невероятной. Утопической. Но, глядя на её спокойное, беззащитное лицо, я понял — другого пути нет. Потому что мысль о том, что завтра она проснётся, соберёт свои вещи и уйдёт в свою съёмную каморку, чтобы улыбаться там кому-то другому, чтобы её жизнь продолжалась без моего в ней места, — эта мысль была теперь невыносима. Страшнее любого провала, любого скандала.

Я вернулся в кресло. Не спал. Смотрел, как за окном ночь медленно сменяется первыми, робкими проблесками рассвета. И впервые за много лет в этой предрассветной тишине не было привычной гнетущей пустоты. Была тяжёлая, тревожная, но неуклонная решимость. Рассвет знаменовал не просто новый день. Он знаменовал начало самой важной и самой безумной битвы в моей жизни. Битвы не за власть над ней, а за право быть рядом. За право однажды увидеть её улыбку, обращённую ко мне. И за это право я был готов сражаться до конца, каким бы безнадёжным этот бой ни казался.