Глава 35

Утро началось не с рассвета, а с тяжёлого, липкого осадка на душе. Я лежала на узкой кровати в своей комнате-гробнице у Евгении Петровны и смотрела в серый потолок, будто там были записаны ответы. Кино, аркада, его присутствие — всё это крутилось в голове калейдоскопом бессвязных, ярких и абсолютно нереальных картинок. Артур, сжимающий пластиковый пистолет в игре. Артур, отдающий мне свой выигрышный билетик за приз — дурацкого плюшевого медведя, которого я тут же с отвращением сунула Лизе. Артур, молча стоящий сзади, пока мы с Лизой кричали у гоночного симулятора. Каждое воспоминание било по вискам тупой, непонятной болью. Это был не он. Это был кто-то другой, натянувший его кожу. И этот «кто-то» был в тысячу раз страшнее злобного, понятного в своей жестокости Артура.

В институте атмосфера была другой. Не просто настороженной — электризованной. В первый же перерыв, когда я потянулась к автомату с кофе в холле, я замерла. Он стоял там. Артур. В простых джинсах и тёмной водолазке, непринуждённо опершись о стену, он разговаривал с Кириллом, парнем с моего потока, известным тем, что панически боялся любого намёка на конфликт. И Артур… улыбался. Не оскаливался. Не усмехался. Улыбался обычной, лёгкой улыбкой, кивая на что-то, что говорил Кирилл. Потом он заметил меня. Его взгляд встретился с моим, и он просто кивнул. Один раз. Коротко, без напряжения, как коллеге или знакомой. Потом вернулся к разговору.

Я взяла кофе, и пальцы у меня дрожали, так что горячая жидкость плеснулась на руку. Я не чувствовала ожога. Вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными взрывами шёпота. «Это Артур? Тот самый?», «Он что, учиться сюда пошёл?», «Он с ней поздоровался… нормально». Взгляды, полные любопытства и опаски, клевали меня со всех сторон.

Он не преследовал меня по коридорам. Он просто был. В столовой я села с Лизой за дальний столик. Через десять минут он появился на пороге, купил два сэндвича и два пакета сока. Подошёл к нашему столу. Мое сердце вжалось в рёбра, готовясь к новой выходке. Но он просто безмолвно положил один сэндвич и пакет сока передо мной, кивнул Лизе и отошёл к стойке у окна, где начал есть свой, глядя в телефон.

— Что это было? — прошептала Лиза, округлив глаза. — Он тебе… еду купил?

Я не могла ответить. Я смотрела на этот сэндвич, как на заминированный предмет. Самое страшное было в том, что в его жесте не читалось ни капли насмешки или желания унизить. Это было… забота. Дикая, абсурдная, не укладывающаяся в голове забота.

На лекции по культурологии он материализовался на заднем ряду. Профессор, заметив новое лицо, даже прервался: «Молодой человек, вы у нас новенький?» Артур просто покачал головой: «Нет, просто послушаю, если можно». И сел.

Он не пялился на меня. Он смотрел на доску, иногда что-то записывая. Но его присутствие было таким плотным, что я не слышала ни слова из лекции. Я чувствовала его взгляд кожей спины, даже когда знала, что он смотрит не на меня.

К концу учебного дня я была на грани нервного срыва. Каждый его поступок, каждый взгляд, каждая эта немыслимая демонстрация «нормальности» были каплей, точившей камень моего терпения. Я задыхалась от этой новой, необъявленной игры, правила которой знал только он.

И когда я вышла из корпуса в прохладный вечерний воздух, его машина уже ждала, чёрная и массивная, как бронированная карета. Он вышел, обошел машину и открыл передо мной пассажирскую дверь. Не сказал ни слова. Просто открыл и отступил на шаг, давая пространство.

Что-то во мне громко щёлкнуло, и все плотины сдержанности рухнули. Я не просто села в машину. Я влетела на сиденье, с силой захлопнула дверь, и звук удара оглушительно прокатился по салону.

Он сел за руль, завёл двигатель. Рев мотора заполнил тишину. Но мы не поехали. Мы сидели, и воздух между нами сгущался, становясь густым, как смола, и таким же горючим.

— Что тебе от меня нужно?! — крик вырвался из меня хриплым, надтреснутым воплем, в котором смешались ярость, паника и полнейшее истощение. — Что это за новый номер?! Кино? Аркады? Сэндвичи в столовой?! Ты теперь ещё и лекции мои посещаешь?! Ты совсем спятил?! Чего ты хочешь добиться?!

Я выпалила это на одном дыхании, сжимая в кулаках складки своего платья. Он не вздрагивал, не перебивал. Сидел, глядя на руль, его профиль в полумраке салона был непроницаем. Потом, медленно, он повернул голову. И посмотрел на меня. Не так, как смотрел раньше — не свысока, не с холодным любопытством, не с яростью. Он смотрел прямо. Открыто. И в его глазах была такая обнажённая, не прикрытая больше ничем усталость и решимость, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Ты мне нравишься, — произнёс он. Голос был тихим, низким, без тени той бархатной ядовитости или привычной резкости. Он звучал плоско, просто, как констатация погоды за окном. Но от этой простоты каждое слово обожгло сильнее крика.

Мир вокруг поплыл. Звуки улицы — гудки машин, чьи-то голоса — отступили, затихли. Остались только эти три слова, висящие в воздухе между нами.

— Что? — выдохнула я, и это был даже не вопрос, а хриплый, потерянный звук, который издало моё горло.

— Ты меня слышала, Алина, — он не повысил голос, но каждое слово было отчеканено из стали. — Ты мне нравишься. Не как сводная сестра. Не как головная боль или обязанность. А как… ты. Как девушка. Как женщина. Я не знаю, как это правильно назвать. Но я устал притворяться, что это не так. И я больше не могу вести себя так, как вёл. Потому что это только отталкивает нас друг от друга. А я не хочу, чтобы ты отворачивалась.

Он говорил это без пафоса, без попытки казаться романтичным или убедительным. Он просто выкладывал факты, как раскладывал бы документы на столе перед важной сделкой. И в этой чудовищной, невероятной простоте была такая сокрушительная сила, что у меня в груди всё сжалось в ледяной, болезненный ком.

— Ты… ты сумасшедший, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Мы же… мы…

— Я знаю, кто мы, — перебил он, и в его тоне на секунду мелькнула знакомая резкость, но тут же погасла. — И знаю, что это безумие. И знаю, что ты меня ненавидишь. И что я заслужил каждую каплю этой ненависти. Но это не отменяет того, что я чувствую. Я попробую… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — …стать другим. Для тебя. Не знаю, получится ли. Но я попробую. С завтрашнего дня. И со следующего. И до тех пор, пока…

Он не договорил. Повернулся к рулю, его пальцы сжали кожаную оплётку так, что побелели костяшки. Он завёл двигатель, и на этот раз машина мягко тронулась с места. Он не повёз меня к моей конуре с комендантским часом. Он просто ехал, медленно прокладывая путь через вечерний поток машин, давая мне время, пространство, чтобы переварить эту невероятную, сокрушительную бомбу, которую он только что бросил мне в лицо.

А я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как в отражении мелькают огни фонарей и витрин. «Ты мне нравишься». Слова звенели в ушах, отдаваясь пульсирующей болью в висках. Весь мир, все координаты, все правила — всё это рухнуло и смешалось в одну кучу обломков. Врага, который бьёт тебя, можно бояться и ненавидеть. А что делать с врагом, который внезапно опускает оружие и говорит, что ты ему… нравишься? Что делать, когда тюремщик вдруг предлагает не побег, а что-то другое, бесконечно более пугающее и непонятное? Ответа не было. Была только эта давящая, оглушающая тишина в салоне дорогой машины и тяжёлое, неровное биение сердца, которое отказывалось верить в реальность происходящего.