Глава 36

Следующие дни в институте превратились для меня в изнурительную игру в прятки на выживание. Лиза заболела, оставив меня один на один с этим сюрреализмом. Я выработала новые маршруты: вход через хозяйственный корпус, прогулка по самым дальним коридорам, перекус не в столовой, а в крошечном буфете на четвёртом этаже, куда, как я надеялась, он не додумается добраться.

Но он додумывался. Казалось, у него есть радар. Я выходила с пары — он стоял у лифта, разговаривая с кем-то из преподавателей, и лишь кивал мне, когда я проходила мимо, торопливо опустив голову. Я пряталась в библиотеке в самом дальнем углу — через полчаса он заходил, брал какую-то книгу с полки напротив и садился за соседний стол, не глядя в мою сторону, но его одно лишь присутствие заставляло меня неметь. Он не подходил. Не заговаривал. Не пытался снова купить мне кофе. Он просто БЫЛ. Постоянно. Ненавязчиво. Неотвратимо.

Это было хуже любых открытых нападок. Раньше я знала врага в лицо и понимала его мотивы — причинить боль, унизить, утвердить власть. Теперь же передо мной был сфинкс, молчаливо преследующий свою добычу с каким-то новым, нечитаемым выражением в глазах. Его слова «ты мне нравишься» висели в воздухе, как ядовитый туман, отравляя каждую мысль. Я не верила им. Не могла поверить. Это должна быть ловушка. Новая, изощрённая форма издевательства.

После последней пары я, как партизан, выскользнула через запасной выход в соседний двор, надеясь, что сегодня мне удалось оторваться. Но нет. У выхода на тихую улочку стояли двое — он и Сергей, прислонившись к его чёрной машине. Сергей что-то оживлённо рассказывал, Артур слушал, полуулыбка на лице, но его взгляд сразу же нашел меня.

— Ну вот и наша затворница! — весело крикнул Сергей. — Лизаныч заболела, скучно одной? Поехали с нами, развеемся. У одного кореша на квартире, небольшой сходняк. Музыка, пицца, ничего пафосного.

Я попыталась отказаться, бормоча что-то про дела, но Сергей был неумолим, а Артур просто открыл заднюю дверь машины и ждал. Его молчаливое ожидание было сильнее любых уговоров. Я села, чувствуя себя пойманным зверьком.

Квартира оказалась небольшой, но уютной, народу было немного — пара парней и девушек из той же компании Артура, но без Леры и её подруг. Музыка играла негромко, пахло пиццей и лимонадом. Я притулилась в уголке на барном стуле, стараясь стать невидимкой. Артур не приставал ко мне. Он общался, смеялся, казался своим в этой компании. Но я ловила его взгляды, которые он бросал на меня через комнату — не навязчивые, а проверяющие, будто он следил, не ушла ли я.

Потом он подошёл.

— Здесь душно. Пойдём на крышу? Вид таи должен быть неплохой, — сказал он негромко, больше утверждая, чем спрашивая.

Протестовать было бессмысленно. Мы поднялись по узкой лестнице. Вечерний воздух на крыше был прохладным и свежим после спёртой атмосферы квартиры. Город лежал внизу ковром из огней. Мы сели на какую-то бетонную возвышенность, закутанные в тишину, нарушаемую лишь далёким гулом магистрали.

Сначала мы молчали. Потом он заговорил. О чём-то простом. О звёздах, которых почти не видно из-за засветки. О том, как в детстве он с отцом ездил в горы и там ночевал в палатке. Его голос был ровным, спокойным, лишенным привычных колючек. Он рассказывал, а я смотрела на его профиль, освещенный светом неба, и не понимала, кто этот человек. Это был не тот, кто разбил папину рамку.

Потом разговор как-то сам собой перешёл на нас. На всё, что произошло.

— Я знаю, что ты мне не веришь, — сказал он, наконец посмотрев на меня прямо. — И я не прошу верить. Просто… дай шанс. Дай шанс увидеть, что я могу быть другим. Не тем кретином, которым был.

Его слова были тихими, но в них слышалось не привычное высокомерие, а какая-то странная, уязвимая надежда. От этого в груди сжалось что-то непонятное и болезненное.

— Почему? — прошептала я. — Почему вдруг? Что изменилось?

Он долго смотрел на огни города, его лицо в полумраке было сосредоточенным.

— Всё изменилось, — наконец сказал он. — Я изменился. Увидев тебя там, на коне… поняв, что ты можешь просто взять и уйти… — Он не договорил, снова повернувшись ко мне. — Доверься мне. Хотя бы настолько, чтобы не шарахаться в коридоре как от прокаженного.

И прежде чем я успела что-то ответить, он наклонился и поцеловал меня. И это не было похоже ни на один из предыдущих поцелуев. Не было в нём ярости, отчаяния или даже той странной нежности из кино. Этот поцелуй был… вопросительным. Нежным, но настойчивым, будто он искал в нём не страсть, а ответ. Согласие. Доверие. Его рука легла мне на щеку, нежно, почти робко. И самое ужасное — на миг всё внутри дрогнуло и откликнулось на это прикосновение. На эту новую, пугающую нежность.

Я вырвалась, отпрянув, как ошпаренная. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мне… мне пора, — выдавила я, вскакивая. — Уже поздно.

Он не стал удерживать. Молча последовал за мной вниз. В квартире вечеринка была в разгаре, но мы, не прощаясь, вышли. В машине царило гнетущее молчание. Он отвёз меня прямо к дому Евгении Петровны. Машина остановилась у тёмного подъезда. Я потянулась к ручке, чтобы выйти, но его рука легла сверху на мою, мягко, но не позволяя открыть.

— Алина, — сказал он тихо. Он снова наклонился, и в его глазах в свете уличного фонаря читалась та же твёрдая, непоколебимая решимость, что и раньше, но теперь она была смешана с чем-то другим — с тем самым вопросом, что висел в воздухе на крыше.

Он хотел снова поцеловать меня. Чтобы закрепить? Чтобы убедиться? Чтобы… Я не знала. Но вид его лица, приближающегося в полумраке салона, его дыхание, смешанное с запахом ночного воздуха и его парфюма, вызвало во мне не страх, а паническую, животную потребность бежать. Прочь от этой неразберихи, от этих непонятных правил, от него самого, который ломал все мои представления с упрямством бульдозера.

Я рванула ручку двери с такой силой, что она распахнулась, ударившись об ограничитель. Выпрыгнула на асфальт и, не оглядываясь, бросилась к подъезду, нащупывая в кармане ключ. Я слышала, как захлопнулась дверь его машины, но не обернулась. Влетела в парадную, стремительно поднялась по лестнице и лишь в своей комнате, прислонившись спиной к двери, позволила себе перевести дух.

Тело дрожало, а губы всё ещё горели от того поцелуя на крыше — поцелуя, который не требовал, а просил. И это было самым страшным. Потому что на требовательный поцелуй можно ответить ударом. А на просящий… что можно ответить, когда не знаешь, чего хочешь сама?