Глава 42

— …хватит уже слушать, как она ныть умеет! — вырвалось у меня наружу, и слова, громкие, злые, покрытые ядовитой накипью, повисли в воздухе тягостным эхом. От самого звука собственного голоса стало тошно. Но я продолжал, потому что должен был. Должен был возвести эту уродливую, кривую стену из пошлости и злобы. За ней клокотала, гудела и взывала бездна, в которую страшно было заглянуть, — бездна правды, перед лицом которой я оказался беспомощен.

Сергей, еще секунду назад хохотавший так, что у него тряслись плечи, резко замолк, будто кто-то выключил звук. Его широкая улыбка сползла, исказившись в гримасу полнейшего, искреннего недоумения. Он моргнул, как будто пытаясь стряхнуть наваждение.

— Чего? — прошипел он, озираясь на притихших ребят, в глазах которых застыло любопытство. — Какой пари? Арт, ты в порядке? Ты чего несешь, а?

И тут я увидел ее. Мелькнувшую из-за угла. Алину. Она застыла на месте, будто вросла в пол. Ее лицо — бледное полотно, на котором широкими мазками были выведены шок, боль и вопросительный ужас. Этот образ, этот удар в самое сердце — я успел запечатлеть его на доли секунды. Потом она резко, как марионетка с оборванными нитями, развернулась и бросилась прочь. Я физически ощутил этот удар под дых — острый, спазмирующий, вышибающий воздух. Едва не согнулся, но удержался на ногах, впившись ногтями в ладони. Потому что в этом и был смысл. Оттолкнуть. Причинить боль. Заставить ее бежать от меня так далеко, как только возможно.

— Давай потом, — отрывисто бросил я, грубо отстраняя растерянного Сергея, и зашагал прочь, спиной к шепоту и взглядам, к выходу, ведущему в серый, промозглый день. Он, не раздумывая, пошел следом, его шаги гулко отдавались в такт моим по бетонному полу.

— Артур, стой, черт возьми! Объясни! — он настиг меня у служебного выхода, в узком, продуваемом ледяными сквозняками коридоре, пахнущем пылью и старостью. — Вчера ты ее, всю тихую и растроганную, после ужина домой провожал, а сегодня — «кислятина» и «спор»? Да ты с ума сошел!

Я обернулся и прислонился лбом к шершавой, ледяной стене. Все тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, будто в лихорадке.

— Все, что было… — мой голос прозвучал хрипло, я прорычал слова прямо в бетон, — все это была одна сплошная, огромная, идиотская ошибка. С самого начала.

— Какую еще ошибку? Ты же в нее, как последний романтик, втрескался! Я видел! Ты ради нее даже на этой твоей зловредной кобыле гарцевать научился, будь она неладна!

— Она моя сестра! — крикнул я, резко оборачиваясь к нему. Слова, тяжелые и необратимые, как гильотина, рухнули в тишину коридора и отозвались гулким эхом. — Родная. По крови. У нас один отец. Это я вчера узнал.

Сергей отпрянул так, будто я плеснул ему в лицо кислотой. Все его черты застыли в маске абсолютного, неподдельного шока. Глаза стали круглыми, почти невинными от потрясения.

— Что? — выдохнул он, и в этом слоге не было уже ни злости, ни недоумения, только пустота, затягивающая в себя смысл. — Ты… ты серьезно? Это же… Господи, Арт, это же…

— Да, — резко перебил я, снова отворачиваясь. Видеть отражение собственного ужаса в его глазах было невыносимо. — Именно «это». Все, что я к ней чувствовал… каждую мысль, каждый порыв… все это было… извращением. Грехом. Чудовищно. А я-то… я даже не догадывался.

Я выдавил из себя историю. Коротко, обрывисто, без деталей, только голые, режущие факты. О том, что услышал за дверью кабинета. О том, как пол ушел из-под ног, а мир рассыпался на осколки, которые теперь впивались в самое нутро. Сергей слушал, не шелохнувшись. Когда я замолчал, в коридоре повисла тишина — густая, плотная, как вата, давящая на уши.

— Вот это да… — наконец прошептал Сергей, присвистнув сквозь зубы. Он провел ладонью по лицу, словно стирая усталость. — Вот это, дружище, по полной. Ловушка судьбы, блин. — Он тяжело вздохнул. — И что теперь будешь делать?

— Что? — я горько, коротко усмехнулся. Звук вышел сухим и мертвым. — Ничего. Абсолютно ничего. Я должен забыть. Стереть это начисто. Похоронить так глубоко, чтобы даже тень воспоминания не просочилась. А она… она не должна никогда об этом узнать. Никогда.

— Но ты же ей сейчас… эти гадости… Зачем, а? Ты же ее сейчас втоптал в грязь на глазах у всех!

— Чтобы она меня возненавидела, Сергей! — мой голос снова сорвался, став хриплым и надтреснутым от нахлынувшей боли. — Чтобы она смотрела на меня как на последнего подлеца, а не как на… на того, кто готов был ради нее на все! Потому что только так теперь и можно! Только так мы не превратимся в окончательных, реальных ублюдков!

Сергей смотрел на меня долго и пристально. И в его взгляде была не только жалость — в ней проступило тяжелое, взрослое понимание всей безвыходности этой ситуации.

— Жестко. По-твоему, жестко. Ей же теперь… она, наверное…

— Я знаю, как ей теперь! — выкрикнул я, чувствуя, как по щеке, предательски горячей, катится слеза. Я смахнул ее тыльной стороной ладони с таким яростным усилием, будто хотел стереть с лица и саму слабость. — Я знаю! И мне в десять раз хуже! Но это единственный выход. Единственно правильный путь.

Мы молчали. Тишину нарушал только свист ветра в щелях рам. Сергей, всегда искавший простое решение для самых сложных проблем, неуверенно кашлянул.

— Ладно… Дело, конечно, темное. Но… сегодня же вечером тот самый сходняк у Макса на квартире. Поедем? Просто вырубиться надо. Отвлечься хоть как-то.

Я закрыл глаза. Мысль о громкой музыке, чужих голосах, натужном веселье вызывала приступ тошноты. Но альтернатива — остаться наедине с этой грызущей, всепожирающей пустотой внутри — была в тысячу раз страшнее.

— А куда я денусь, — прохрипел я, и мой голос звучал плоским и выжженным. — Поеду. Напьюсь в стельку. Забью голову этим шумом. Хотя бы на пару часов.

Сергей хлопнул меня по плечу — жест неуклюжий, но наполненный братской, пусть и бессильной, поддержкой.

— Вот и молодец. Прорвемся. Как-нибудь.

Но я-то знал, что не прорвемся. Никогда. Я сам себя приговорил к вечной, изматывающей гражданской войне — между тем, что бушует в сердце, и тем, что диктует холодный, неумолимый разум. И самое чудовищное было в том, что я только что, своими же руками и словами, нанес рану единственному человеку, которого по-настоящему любил. И теперь должен был прикладывать все силы, чтобы эта рана никогда не затянулась. Чтобы она вечно саднила и кровоточила, становясь живой границей, стеной между нами. Стеной, которую возвела не наша воля, но внутри которой нам теперь было суждено томиться. А эта вечеринка… она была просто временным морфием. Небольшой передышкой в долгом, холодном и абсолютно беспросветном аду.