Глава 44

Конюшня снова стала моим убежищем. Запах сена, стук копыт, уверенная мощь Буцефала подо мной — всё это возвращало ощущение почвы под ногами, которую так катастрофически выбивали последние дни. Я каталась, не думая ни о чём, кроме ритма движения, стараясь заглушить гулкий отзвук его слов о «дружбе» и леденящий холод той ночи в комнате на вечеринке.

Он стоял у ограждения манежа, как и много раз до этого. Но теперь его поза была другой — не скрывающей интерес, а отстранённой, наблюдательной. Как будто он изучал не меня, а сложную головоломку, которую ему поручили разгадать, но без всякого энтузиазма. Когда я, вспотевшая и запыхавшаяся, осадила Буцефала и подъехала к нему, наши взгляды встретились. В его глазах не было ни тепла, ни той старой ярости. Была усталая пустота.

Я слезла с коня, отдала поводья конюху и подошла к нему, опираясь на деревянную перекладину.

— Почему? — спросила я прямо, без предисловий. Мне надоело ходить по кругу. — Почему всё так резко изменилось? После… после всего. Потом эти гадости в институте. Потом «дружба». Это всё из-за того спора? Из-за того, что ты проиграл? — Голос дрогнул на последних словах.

Он вздрогнул, будто я ударила его. Его лицо исказила гримаса боли, и на секунду мне показалось, что в его глазах вспыхнуло что-то знакомое — то самое, сильное и тёмное, что было между нами раньше. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Казалось, слова уже готовы были сорваться — тяжёлые, правдивые, те самые, что перевернут всё с ног на голову.

И в этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Он машинально достал его, взглянул на экран, и лицо его побелело.

— Твоя мама, — выдохнул он и принял звонок.

Я видела, как его пальцы сжали корпус так, что побелели костяшки. Он слушал, почти не говоря, лишь односложно отвечая: «Да… понял… как вы?.. Хорошо, хорошо…»

Он положил трубку и несколько секунд смотрел в пустоту, будто пытаясь собраться с мыслями.

— Они… они попали в небольшую аварию. В аэропорту, на парковке. Ничего серьёзного, но машину помяли. Отменяют поездку. Возвращаются домой. Сейчас.

Всё внутри похолодело. Авария. Мама.

— Отвези меня туда, — сказала я, уже срываясь с места. Все вопросы к нему мгновенно потеряли значение.

Он кивнул, не глядя на меня, и мы почти бегом направились к его машине. Всю дорогу он молчал, глядя на дорогу, а я сжимала руки на коленях, представляя худшее, несмотря на его уверения, что всё в порядке.

Мы примчались в особняк. Ворота были открыты. Войдя в прихожую, мы услышали голоса из гостиной. Мамин, взволнованный, но живой, и Владимира, успокаивающий бас. Я уже сделала шаг навстречу, как их слова, долетевшие из полуоткрытых дверей, заставили меня застыть на месте.

— …ну вот и хорошо, что ничего серьёзного, — говорил Михаил. — Но этот стресс, Лена… Может, и к лучшему, что поездка сорвалась. Надо наконец собраться с духом и всё им рассказать. Тянуть дальше нельзя.

— Я знаю, — мамин голос дрожал. — Просто как смотреть ей в глаза… и ему. Особенно ему. Он так её… — она запнулась.

— Он её полюбил, я видел, — тише, но отчётливо прозвучал голос Михаила. — И это делает всё в тысячу раз сложнее. Но правду скрывать дольше — преступление. Им нужно знать, что они родные. Что я — её отец. Настоящий.

Воздух вырвался из моих лёгких с тихим, хриплым звуком. Я не поняла. Не могла понять. Я медленно повернула голову к Артуру. Он стоял рядом, бледный как смерть, его глаза были прикованы ко мне. Он не был удивлен. Он знал. Он ЗНАЛ!

И тогда в голове всё сложилось в чудовищную, невозможную картинку. Его резкая перемена. Его слова о «пари» (ложь, должна быть ложь, чтобы оттолкнуть!). Его мука. Его попытка быть «друзьями». Не потому что проиграл спор. Потому что… потому что мы брат и сестра. Настоящие. А он… Владимир… он мой… отец?

Мир поплыл. Я схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Артур метнулся ко мне, но я отшатнулась, как от огня. Его прикосновение теперь казалось кощунственным.

Из гостиной, услышав шум, вышли родители. Увидев нас стоящих там, с нашими бледными, искажёнными лицами, они замерли. На лице мамы отразился ужас.

— Алина… Артур… — начала она, но слова застряли у неё в горле.

Я смотрела на Владимира. На этого доброго, спокойного человека, который стал моим отчимом. Который платил за мою квартиру. Который смотрел на меня с теплотой.

— Это… правда? — выдавила я, и голос был чужим, тонким. — То, что я только что услышала?

Михаил закрыл глаза на мгновение, затем кивнул, тяжело опуская голову.

— Да, Алина. Это правда. Я твой отец. Биологический. Ты и Артур… вы родные брат и сестра.

Последние слова прозвучали как приговор. Я посмотрела на Артура. Он стоял, сжав кулаки, его взгляд был устремлён в пол, но я видела, как дёргается мышца на его скуле. Он знал. Всё это время он знал и молчал. А потом пытался… что? Защитить меня? Себя? Нас обоих от этой правды?

Всё, что было между нами — поцелуи, слова, та ночь — всё это внезапно обрело новый, ужасающий, грязный оттенок. Не запретная страсть, а нечто глубоко, фундаментально порочное.

Я больше не могла здесь находиться. Не могла дышать этим воздухом, смотреть на эти лица. Я развернулась и побежала. На улицу, прочь от этого дома, от этой правды, от него. Слышала, как мама зовёт меня, как за спиной раздались тяжёлые шаги Артура, но он не догнал. Или не стал.

Я бежала, не зная куда, с одной лишь мыслью, гудевшей в черепе: он мой брат. А всё, чего я так отчаянно хотела и так же отчаянно боялась… было ошибкой. Ошибкой, которая теперь будет преследовать меня до конца жизни. А он… он знал. И молчал. И это было самым страшным предательством из всех.