Глава 45

Я не помню, как добралась до своей съёмной комнаты. Кажется, ехала на такси, но была как в тумане. Евгения Петровна что-то кричала мне вслед о комендантском часе, но её голос был просто фоновым шумом. Я заперлась, села на пол в углу и просто сидела, уставившись в одну точку, пока стены не поплыли перед глазами, а в груди не разорвалось тихое, безутешное рыдание.

Через несколько часов, уже в глубокой ночи, раздался стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Я знала, кто это. Не хотела открывать. Но молчание за дверью было таким же тяжёлым, как и моё внутри.

— Алина, открой. Пожалуйста. — Это был голос мамы. Он звучал сломанно, умоляюще.

Я медленно поднялась, ноги были ватными. Открыла. Она стояла на пороге, одна, в помятой одежде, с красными от слёз глазами. Мы молча смотрели друг на друга, и пропасть между нами, всегда существовавшая, теперь казалась бездонной.

— Можно? — она прошептала.

Я отступила, пропуская её внутрь. Она села на краешек кровати, я снова опустилась на пол, обхватив колени. Тишина висела густая, невыносимая.

— Расскажи, — наконец сказала я, не глядя на неё. — Всё. С самого начала.

Она вздохнула, долгий, дрожащий вздох, и начала. Голос её сначала срывался, но потом стал ровнее, монотонным, как будто она зачитывала чужой, давно заученный текст.

Они познакомились на конференции, когда она была ещё студенткой, а он — молодым, но уже подающим надежды предпринимателем. У него уже была жена и сын - Артур. Это был мимолётный, страстный, безумный роман. Ошибка молодости, как она это называла. Он уехал, она осталась одна и через два месяца поняла, что беременна. Боялась всё разрушить. Родила, сказала всем, что отец погиб. Владимир всё это время знал. Помогал деньгами издалека, тайком. Он тогда наконец и развелся с женой, которая его бросила с сыном. Прошли годы. Они случайно встретились снова. Старые чувства вспыхнули. И он решил «исправить ошибку» — объединить семью. Привезти её и «потерянную» дочь в свой дом. Сделать вид, что мы — одна большая, новая, счастливая семья.

— Мы думали, это будет лучше для всех, — закончила она, и в её голосе снова послышались слёзы. — Для тебя — отец, стабильность, будущее. Для него — шанс наверстать упущенное. Мы не думали… мы не могли представить, что между тобой и Артуром… — она не договорила, сдавленно всхлипнув.

«Не могли представить». Легко сказать. Они построили этот карточный домик из лжи и наивно надеялись, что он устоит.

— Почему ты не сказала мне раньше? Хотя бы когда мы переезжали? — спросила я, и в голосе моём звучала не злость, а усталое недоумение.

— Боялась. Боялась, что ты не примешь его. Не захочешь этой жизни. А потом… потом было уже поздно. Ты сдружилась с ним. А с Артуром… — она замолчала, понимая, как это прозвучит. — Я видела, как он на тебя смотрит. С самого начала. Но я думала, это вражда, неприязнь. Я и представить не могла, что это может перерасти во что-то… большее. Когда мы уехали в первое путешествие, я была спокойна. Ну, поссорятся, ну, потягаются… А когда вернулись и увидели, как он за тобой ухаживает… я поняла, что мы совершили чудовищную ошибку.

Она плакала тихо, беззвучно, её плечи тряслись. А я сидела и чувствовала, как гнев, который должен был кипеть, куда-то уходит, оставляя после себя тяжёлую, холодную пустоту. Они не хотели зла. Они просто были глупыми, испуганными людьми, пытавшимися склеить разбитое прошлое. И разбили вдребезги наше настоящее.

— Что теперь? — прошептала я.

— Не знаю, солнышко, — она вытерла лицо. — Владимир хочет поговорить с тобой. Объясниться. И… и с Артуром.

Как раз в этот момент в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. Они остановились у моей двери. Не было стука. Просто тишина с другой стороны.

Мама встрепенулась, посмотрела на меня умоляюще.

— Алина, он… он тоже не виноват. Он узнал только вчера. От нас. И он… он очень страдает.

Я не ответила. Просто поднялась, сделала несколько шагов к двери и открыла её.

Он стоял там. Артур. Выглядел ужасно — глаза запавшие, лицо небритое, в одежде вчерашней, помятой. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни прежней надменности, ни той сокрушительной страсти. Была только бесконечная усталость и какая-то обречённая ясность.

— Можно? — спросил он тихо, почти как мама.

Я пропустила его внутрь. Комната, и без того маленькая, теперь казалась крошечной с тремя нашими разбитыми вселенными внутри. Мама встала, словно желая дать нам поговорить, но он остановил её жестом.

— Останьтесь. Всё равно это касается всех.

Он стоял, прислонившись к стене, не решаясь сесть.

— Я хотел сказать тебе, — начал он, обращаясь ко мне. — Вчера. На конюшне. Но… не смог подобрать слов. А потом... — Он кивнул в сторону мамы. — Ты всё услышала сама.

— Ты знал, — сказала я. Не упрек, просто констатация.

— С вечера, после их возвращения, — кивнул он. — И всё, что было до этого… всё, что я чувствовал… — он сжал кулаки, судорожно глотнул. — Это было неправильно. И я пытался… я не знал, как остановить это. Как защитить тебя. От себя. От правды.

Он говорил с трудом, подбирая слова, будто каждое давалось ему ценой невероятных усилий.

— Эти гадости, что я сказал в институте… это была ложь. Подлая, трусливая. Я хотел, чтобы ты возненавидела меня. Чтобы оттолкнула. Чтобы… чтобы это было проще. Для тебя. Но я не могу. Не могу видеть, как ты страдаешь из-за их лжи. Из-за моей.

Он подошёл ближе, но не для того чтобы дотронуться. Просто чтобы быть рядом. Его голос стал тише, но твёрже.

— Мы не можем изменить того, кто мы есть. Брат и сестра. Это факт. И всё, что было между нами до этого… мы должны забыть. Похоронить. Это единственный выход. — Он посмотрел на маму, потом снова на меня. — Но мы можем попытаться… начать заново. С чистого листа. Как семья. Настоящая, на этот раз. Без лжи.

Он предлагал невозможное. Стереть всё, что было, все эти поцелуи, все эти вспышки ярости и страсти, и попробовать построить какие-то другие, братско-сестринские отношения поверх этого пепелища. Это казалось безумием.

Но глядя на его измождённое лицо, на полные слёз глаза мамы, я понимала — другого выхода действительно нет. Бежать? Куда? Ненавидеть друг друга? Нас связывает не только эта чудовищная правда, но и общие родители, общий дом (пусть и ненавистный), общая боль.

— Я не знаю, смогу ли я забыть, — честно сказала я, и голос снова задрожал.

— И я не знаю, — он опустил голову. — Но я буду пытаться. Каждый день. Ради тебя. Ради… нас всех.

Он протянул руку. Не для поцелуя, не для объятия. Простым, человеческим жестом. Как тот день в парке, но теперь с бесконечно большей тяжестью за этим жестом.

Я смотрела на его ладонь. На ту самую руку, что разбила рамку, что нежно касалась моего лица, что грубо тащила меня с вечеринки. И медленно, очень медленно, подняла свою. Наши пальцы едва соприкоснулись — не хватка, не пожатие. Просто прикосновение. Холодное, неуверенное, но первое честное прикосновение после всей этой лжи. Прикосновение, которое означало не конец войны, а начало долгого, мучительного перемирия. И, возможно, первой, самой трудной ступени к тому, чтобы однажды, в далёком будущем, стать тем, кем мы должны были быть с самого начала — братом и сестрой.