Глава 13

Злата

Мир вокруг превратился в размытое, уродливое пятно. Я бежала, не разбирая дороги, и каждый шаг отзывался в боку такой резкой болью, будто там всё еще торчал тот самый отцовский нож, проворачиваясь в ране. Но эта физическая судорога была ничем по сравнению с тем, что творилось в моем кармане.

Телефон не просто вибрировал — он бился в конвульсиях, словно живое существо, захлебывающееся в нечистотах. Короткие сигналы уведомлений слились в один непрерывный, сводящий с ума гул. Я на секунду замерла у какого-то пыльного куста, дрожащими руками выхватила мобильник и тут же вскрикнула, едва не выронив его на асфальт.

Экран был забит грязью. Десятки сообщений в мессенджерах: мерзкие, потные селфи незнакомых мужчин, видео, от одного взгляда на которые хотелось вырвать себе глаза. И следом — лавина ненависти. Чужие женщины, чьи-то жены и подруги, поверившие в это фальшивое объявление, засыпали меня проклятиями. «Тварь», «подстилка», «найдем и изуродуем»... Каждое слово впивалось в кожу отравленной иглой.

Входящий звонок с неизвестного номера заставил меня вздрогнуть. Я нажала на «отбой», но через секунду телефон снова ожил. Еще раз. И еще. Это была травля. Масштабная, механическая, безжалостная. Словно меня заживо бросили в яму со змеями, и они жалили меня одновременно со всех сторон, не давая даже вздохнуть.

— Хватит! Пожалуйста, хватит! — закричала я в пустоту безлюдной улицы, захлебываясь рыданиями.

Дрожащим пальцем я с силой вдавила кнопку питания и держала её, пока экран окончательно не погас. Тьма на дисплее принесла секундное облегчение, но внутри всё равно всё выло. Мысли, острые и черные, как осколки битого стекла, резали мозг.

«Я больше не могу. Зачем всё это? Зачем просыпаться завтра?»

Перед глазами с пугающей четкостью встала домашняя аптечка в ванной. Я знала, где лежат мамины сильные снотворные. Или просто лезвие... один резкий холодный росчерк — и тишина. Никакого Егора, никакой школы, никакого Димы, смотрящего на меня с презрением. Я просто хотела, чтобы эта бесконечная пытка прекратилась, чтобы мир выключился, как тот проклятый телефон.

Я была уже почти у самых ворот, когда мимо меня, обдав облаком пыли и яростным рычанием мотора, пронеслась черная «бэха» Егора. Он затормозил у крыльца с визгом шин, даже не взглянув в мою сторону.

Когда я, пошатываясь, вошла во двор, мимо меня поспешно проходили рабочие. Они негромко переговаривались, собирая инструменты, и бросали на меня странные, липкие взгляды — новости в этом городе разлетались быстрее лесного пожара. Егор выгнал их всех. Он зачистил территорию. Он ждал меня внутри.

В холле пахло гарью и чем-то тяжелым, мужским. Егор стоял у лестницы, скрестив руки на груди. На его лице всё еще белел пластырь, подчеркивая хищный излом бровей, а взгляд был таким темным, что в нем можно было захлебнуться. При виде него меня накрыла волна тошноты. Омерзение — чистое, физическое — скрутило желудок. Он был архитектором этого кошмара. Он был тем, кто нажал на кнопку «уничтожить».

Я попыталась пройти мимо, вжаться в стену, стать тенью, но он не позволил. Его рука, как стальной капкан, сомкнулась на моем предплечье.

— Пусти! — закричала я, извиваясь в его хватке. — Оставь меня в покое! Ты уже всё разрушил! Ты всё стер! Что тебе еще нужно?! Моя смерть?! Ты этого хочешь?!

Я билась в его руках, била его кулаками в грудь, царапалась, захлебываясь истерикой. Я кричала о том, как ненавижу его, этот проклятый дом и всё, что с нами случилось. Но Егор не слушал. Его лицо оставалось каменным, непроницаемым. Он просто подхватил меня, как тряпичную куклу, и понес в сторону ванной комнаты.

— Нет! Не трогай меня! — я визжала, теряя рассудок от ужаса, пока он затаскивал меня в просторную кабину душа.

Он вошел туда прямо в одежде, не выпуская меня из стального захвата. Резкий щелчок смесителя — и на нас обрушился ледяной, сокрушительный поток воды.

Я задохнулась. Холод прошил насквозь, выбивая остатки воздуха из легких. Одежда мгновенно потяжелела, облепляя тело холодным саваном. Я продолжала бороться, пыталась вырваться из этого водяного плена, но Егор только крепче прижимал меня к себе, не давая упасть на скользкий кафель.

Постепенно мои силы иссякли. Дикая ярость сменилась полным, выжигающим опустошением. Я просто обмякла в его руках, уткнувшись лицом в его мокрую футболку, и зарыдала — долго, надрывно, отдавая этому плачу всё, что у меня осталось. Вода смывала слезы, пот, пыль этого страшного дня и, казалось, саму мою прошлую жизнь.

Егор молчал. Он не издевался, не смеялся, не читал нотаций. Его рука медленно, почти механически, гладила меня по мокрой голове, распутывая слипшиеся пряди.

— Я не хотела... — всхлипывала я, захлебываясь водой и горем. — Егор, клянусь, я не хотела, чтобы с ней так вышло... Я просто хотела правды... Я думала, так будет лучше... Я не знала...

Слова вырывались вместе с рваными вдохами. Я говорила ему всё: про то, как мне страшно, как мне невыносимо больно за Елену, как я до судорог ненавижу себя за то злосчастное письмо.

А Егор... он только сильнее вдавливал меня в себя, игнорируя то, что сам промок до нитки. Его сердце билось прямо под моей щекой — тяжело, мощно и на удивление ровно. Мы стояли под шумным потоком, два мокрых, изломанных существа в пустом огромном доме. И в этом странном, безумном объятии я впервые почувствовала, что он не просто слушает. Он впитывает мою боль, забирая её часть себе, пока моя истерика медленно не начала затихать под мерный ритм падающей воды.

Вода все еще шумела в ушах, хотя в ванной теперь царила пугающая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Егор помог мне выбраться из кабины. Его руки больше не сжимали меня как тиски — он придерживал меня за локоть осторожно, почти бережно, словно я была сделана из тонкого, уже давшего трещину стекла.

Он молча протянул мне пушистое полотенце и свою огромную черную футболку, пахнущую его парфюмом.

— Переодевайся, — коротко бросил он и вышел, плотно прикрыв дверь.

Я стояла одна среди пара и капель воды, глядя на свои дрожащие руки. Мокрые вещи с тихим шлепком полетели в корзину. Когда я вошла в спальню, Егор уже успел сменить одежду на сухую. Он мазнул по мне коротким взглядом, оценивая мой вид в его безразмерной футболке, доходящей мне до середины бедра, и снова вышел, давая мне возможность надеть белье. В этой тишине и его внезапной, почти чужой ему деликатности было что-то оглушительное.

Через десять минут он вернулся с большой кружкой, от которой шел густой пар. Запах меда и лимона немного прояснил затуманенное сознание. Егор усадил меня на свою кровать, укутал в теплый плед так плотно, что я стала похожа на кокон, и вложил кружку мне в ладони.

— Пей, — это был не приказ, а глухая, почти болезненная просьба.

Я хрипло, едва слышно поблагодарила его. Он сел в кресло напротив, взял свою кружку, но так и не притронулся к ней. Лицо его было мрачным, как грозовое небо, а пластырь на носу делал его вид еще более хищным и опасным. Наконец, он поднял глаза, и в них вспыхнуло то, что он так долго подавлял.

— Он... этот ублюдок... он что-нибудь сделал тебе? — голос Егора упал до зловещего шепота. — Физически. Ты понимаешь, о чем я, Злата. Говори правду.

Я сдавленно ответила, что нет, если он имеет в виду самое худшее. Егор заметно выдохнул, но напряжение в его плечах никуда не делось. Он пересел на край кровати, совсем рядом, так что я чувствовала его тепло, и — к моему полному оцепенению — накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были сухими, тяжелыми и горячими.

— Рассказывай. Всё. По порядку. От первого слова до последнего.

И я начала. Слова давались с трудом, они царапали горло, застревали в груди, как колючая проволока. Я рассказала о пустой тренерской, о тошнотворном запахе пота и старых матов, о журнале, который стал приманкой. Вспоминать, как физрук смотрел на меня, листая в телефоне те ужасные, сфабрикованные фото, было до рвоты противно.

— Он прижал меня к стене... — мой голос сорвался, я сильнее вцепилась в кружку, ища в ней опору. — Сказал, что мне «нечего терять», раз я такая «звезда» в чатах. А потом... потом он попытался дотронуться... там... через джинсы.

Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке снова катится жгучая слеза. Рассказала, как он зажимал мне рот, как лапал, как шипел в самое ухо, что я — «порченая». И как появление исторички, которое должно было стать спасением, обернулось еще большим кошмаром из-за их грязного, липкого сговора.

Егор слушал, не перебивая ни единым звуком. Но его рука, сжимавшая мою, превратилась в камень. Я видела, как на его челюстях перекатываются желваки, а костяшки второй руки, лежащей на колене, побелели так, что казалось, кожа сейчас лопнет с треском. От него исходила такая мощная, ледяная волна первобытной ярости, что воздух в комнате стал густым и наэлектризованным.

Когда я замолчала, окончательно опустошенная, Егор еще несколько минут просто смотрел в одну точку на стене. Медленно, пугающе спокойно он поднялся.

— Ложись спать, Злата. Тебе нужно отключиться. Сейчас же.

— Ты куда? — спросила я, с тревогой глядя, как он хватает со стола ключи от машины. Его движения были резкими, точными, как у хищника перед прыжком.

— Есть дела. Буду поздно. Не жди, — бросил он, не оборачиваясь.

У меня не было сил спорить, удерживать его или задавать вопросы. Моральный стержень внутри меня окончательно расплавился, превратившись в пепел. Я отставила пустую кружку, сползла под тяжелое одеяло и уткнулась лицом в подушку, которая всё еще пахла им — кедром и холодным металлом.

Тьма накрыла меня почти мгновенно — глубокая, липкая и беззвучная. Я не слышала ни того, как внизу с грохотом хлопнула входная дверь, ни яростного, раненого взрева мотора «бэхи», уносящейся в ночную мглу.

Я провалилась в тяжелый, беззвучный сон, который больше напоминал обморок или глубокое погружение в темную, холодную воду. Сознание отключилось мгновенно, не оставив места даже для кошмаров — лишь вязкая, липкая чернота, в которой растворились и страх, и боль, и унижение.

Пробуждение было резким, как толчок в спину. Я подскочила на подушках, дезориентированная и испуганная, не сразу понимая, где нахожусь. В комнате Егора царила глубокая, плотная ночь. Лишь лунный свет холодным хирургическим лезвием разрезал пространство, ложась на изножье кровати и выхватывая из темноты контуры незнакомых вещей. Тело затекло, голова казалась набитой тяжелой, влажной ватой, а во рту пересохло так, будто я глотала песок. Я проспала весь день и часть ночи, выпав из реальности.

Несмотря на разбитость, та удушающая, животная паника, что гнала меня из школы, немного отступила, сменившись тупой, ноющей тревогой. Первой ясной мыслью была Лейла. Сердце кольнуло острой виной — она ведь видела, в каком состоянии я убежала, она была единственной, кто пытался меня защитить, и наверняка сейчас сходила с ума от неизвестности.

Я нащупала на тумбочке телефон и невольно зажмурилась от резкого, бьющего по глазам света экрана. Сотни уведомлений. Пропущенные звонки, лавина сообщений, какой-то бесконечный, бурлящий поток грязи от незнакомых аккаунтов... и среди них, как ожоги, несколько звонков от Димы. В груди болезненно сжалось, дыхание перехватило на мгновение, но я заставила себя пролистать список вниз. Сейчас не время для него. Дима был частью того мира, который меня предал. Сейчас — только Лейла. Она ответила после первого же гудка, будто всё это время сидела, сжимая телефон в руке.

— Злата?! Господи, ты жива! — её голос дрожал от нескрываемого напряжения, срываясь на вскрик. — Ты куда пропала? Мы с Максимом на ушах стояли, оббегали всю школу, стадион, все эти чертовы заброшки за забором... Я звонила тебе раз сто, Злат!

— Лейла, прости... — я сглотнула горький, мешающий дышать ком. — Я просто... я не могла больше там находиться. Мне казалось, что если я останусь еще на минуту, я просто рассыплюсь в пыль. Телефон выключила, пришла домой и... просто провалилась.

— Понимаю, — выдохнула она, и я почти физически почувствовала через километры сети, как её плечи опустились от облегчения. — Максим так психовал, что велел мне ехать домой, а сам рванул к тебе. Сказал, что не успокоится, пока не убедится собственными глазами, что ты в безопасности.

— Макс? Здесь? — я нахмурилась, оглядываясь на запертую дверь пустой комнаты. — Я ничего не слышала. Наверное, спала слишком крепко. Его здесь нет.

— Он приехал, — подтвердила Лейла тише. — Сказал, что наткнулся у ворот на твоего... на Егора. Тот был в своем обычном стиле — мрачный и колючий, но подтвердил, что ты дома и с тобой всё в порядке. После этого Макс перестал выходить на связь. Я пишу ему, звоню — тишина. Это напрягает, Злат. Совсем на него не похоже, он всегда перезванивает.

Тревога ледяными пальцами коснулась позвоночника, медленно поползла вверх к затылку. Максим и Егор — гремучая смесь, две пороховые бочки, столкнувшиеся в темноте. Особенно после того побоища, что они устроили в столовой.

— Надеюсь, они не сцепились снова, — прошептала я, обнимая себя за плечи. — Лейл... я должна рассказать. Почему я так убежала. Физрук... — я замялась, подбирая слова, которые казались мне грязными сами по себе, и скомканно, запинаясь и снова начиная плакать, выложила ей всё. Про пустую тренерскую, про его тяжелые руки, про липкий страх и те гнусные, абсурдные обвинения исторички, которая смотрела на меня как на мусор.

В трубке повисла тяжелая, звенящая тишина. Я слышала только прерывистое, яростное дыхание подруги.

— Мразь, — наконец выплюнула Лейла с такой ледяной ненавистью, что мне стало холодно. — Какая же он законченная, трусливая мразь. Злат, послушай меня внимательно: мы это так не оставим. Завтра я поговорю с родителями. Мама поднимет все свои связи, папа пойдет в департамент, если потребуется. Мы добьемся проверки, мы уничтожим его карьеру. Ты не должна это терпеть в одиночку.

Слезы снова обожгли глаза, но на этот раз — от невыносимой, щемящей благодарности, которая была сильнее боли.

— Спасибо тебе... Спасибо, что ты у меня есть. Я даже не знаю, чем заслужила такую подругу, как ты.

— Дурочка, друзья так и должны поступать, — мягко, по-сестрински ответила Лейла. — Отдыхай. Мы со всем разберемся. Обещаю.

Я нажала отбой и еще долго смотрела в непроглядную темноту за окном. Благодарность Лейле мешалась с горьким, ядовитым осознанием: моя собственная мать никогда бы не пошла меня защищать. Напротив — если бы Виктор или она узнали, что я оказалась в центре такого скандала, она бы сама лично меня растоптала, лишь бы не портить свою выхолощенную, «идеальную» картинку семьи.

Комната Егора теперь казалась одновременно и крепостью, и ловушкой. Боль в боку немного утихла, притупилась, но на ее место пришло сосущее, дурнотное чувство голода. Я заставила себя встать — ноги были как ватные. Переоделась в свои привычные домашние шорты и чистую майку, смыла с лица засохшие дорожки слез и спустилась на кухню. Еда не имела вкуса, я жевала какой-то кусок хлеба механически, просто чтобы иметь силы стоять на ногах.

Чтобы хоть как-то отвлечься от липкого страха перед завтрашним днем, я снова потянулась к телефону. Я знала, что не найду там ничего хорошего, но реальность оказалась куда изощреннее. Я не смогла войти ни в одну соцсеть. «Неверный пароль», «Аккаунт заблокирован»...

Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Я дрожащими пальцами быстро создала пустой аккаунт-пустышку и ввела свое имя в поиске. То, что я увидела, заставило меня едва не выронить телефон в раковину. Моя основная страница превратилась в рекламный баннер для самых грязных услуг. Те самые фейковые фото, умело смонтированные, теперь висели в ленте как официальное «портфолио», а в описании профиля красовался мой настоящий номер телефона с мерзкими, тошнотворными подробностями.

Я отбросила телефон на стол, как ядовитую змею, и закрыла лицо руками. Громкие, судорожные рыдания, которые я пыталась сдержать, теперь сотрясали всё тело. Это был конец. Теперь не только школа — весь город мог видеть этот позор. Я была уничтожена морально, раздавлена анонимным уродом, и я почти не сомневалась, чьих рук это дело.

Резкий, требовательный звонок в ворота заставил меня подпрыгнуть на месте. Кто это мог быть в такой час? Егор? Но у него есть ключи. Неужели кто-то из тех безумцев, что звонили весь день по объявлению, решил приехать лично? От этой мысли волосы на затылке зашевелились.

Я быстро умылась ледяной водой, пытаясь скрыть следы недавней истерики, схватила кухонный нож (сама не зная, зачем) и на ватных ногах вышла во двор. Когда я открыла калитку, воздух просто застрял у меня в легких.

Напротив меня, в свете уличного фонаря, стоял Дима.

Внутри всё перевернулось в каком-то диком танце боли и гнева. Видеть его здесь, после тех слов, которые он выкрикивал мне в лицо, после той холеной блондинки... это было больно до физической тошноты. Он выглядел измотанным, почти жалким: взъерошенные волосы, помятая футболка, бегающий, затравленный взгляд. Дима нервничал, он буквально не знал, куда деть свои руки, то и дело судорожно потирая шею.

— Злат... — его голос прозвучал хрипло, надломленно, совсем не так уверенно, как обычно. — Мы можем поговорить? Пожалуйста. Я не уйду, пока мы не поговорим.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Звать его в дом, где всё еще пахло Егором и пожаром, я не хотела — это казалось осквернением моего единственного убежища. Мы прошли в глубину двора и сели в старой беседке. Между нами словно в одночасье выросла бетонная стена, покрытая трещинами.

— Злат, я... я полный идиот, — начал он, не поднимая головы и глядя на свои сцепленные в замок пальцы. — Прости меня, если сможешь. Всё то, что я наговорил тогда... про «вшивую», про всю эту гниль... Господи, я никогда так не думал на самом деле, клянусь тебе! Я просто ослеп от ревности, когда увидел фото. Этот урод, Егор, он так уверенно врал, показывал эти фото на своем телефоне... я просто сорвался. И тот поцелуй с девушкой... это было просто назло тебе, чтобы ударить побольнее. Самая большая глупость в моей жизни. Я поверил чужаку, а не тебе, своей девушке.

Я слушала его сбивчивую исповедь, и внутри меня ничего не откликалось. Не было ни злости, ни радости от его извинений. Только гулкая, звенящая пустота.

— Что изменилось, Дим? — тихо спросила я, разглядывая в полумраке кусты роз. — Почему ты сейчас приехал сюда, а не остался с той блондинкой? Что заставило тебя вдруг прозреть и поверить мне?

— Твой аккаунт, — он наконец поднял на меня глаза, и в них была настоящая мука. — Я зашел сегодня вечером и увидел, во что его превратили. Я сразу всё понял, Злат. Понял, что тебя взломали, что тебя планомерно уничтожают. Те фото, эта реклама... это не ты, это не может быть тобой. Я осознал, что у тебя происходит какой-то ад, а я... я повел себя как последний подонок, бросив тебя одну против всего этого.

Дима резко подался вперед, сокращая дистанцию, накрыл мою холодную руку своей и крепко, почти до боли, сжал ее.

— Я люблю тебя. Клянусь, я не спал с той девчонкой, я ни с кем не встречаюсь. Я приехал, чтобы вытащить тебя из этого. Чтобы помочь. Пожалуйста, скажи, что у нас еще есть шанс всё исправить.

Я медленно, дюйм за дюймом, но очень решительно убрала свою руку.

— У меня действительно ад, Дима. И в самый страшный, самый черный момент этого ада ты не просто оставил меня — ты толкнул меня в спину. Ты выкрикивал те слова при всех, ты топтал меня вместе с толпой... Мне нужно подумать. Мне нужно очень много времени, Дим. Я не могу просто так взять и «забыть» то, как ты смотрел на меня на той даче.

Дима поник, его плечи ссутулились, но он согласно кивнул. Он, по крайней мере, понимал, что заслужил этот холод.

— Я не буду торопить. Обещаю. Только... не отталкивай меня совсем. Дай мне шанс доказать, что я на твоей стороне.

Наш тягостный разговор прервал резкий, пронзительный звонок моего телефона. Я вздрогнула, увидев на экране имя Максима. Сердце радостно подпрыгнуло — жив! — но когда я ответила, голос в трубке оказался совсем не его. Он был сухим, чужим и пугающе официальным.

— Злата Лазарева? — произнес мужчина на том конце. — Это дежурный из отделения милиции. Ваш знакомый, Максим Беркут, просил передать вам информацию, так как вы были последней в списке набранных. Он и некий Егор Грач сейчас задержаны за драку. Они находятся в камере. Требуется присутствие законных представителей или тех, кто может подтвердить их личности для оформления протокола.

Мир снова качнулся под моими ногами, уходя в крутое пике. Что они натворили? И самое главное — почему они оказались там вместе?