Глава 14

Егор

Я сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в матрас так, что сводило кисти. Слушал этот надломленный, спотыкающийся шепот и чувствовал, как внутри меня медленно и страшно пробуждается нечто, чего я сам раньше боялся. Когда она рассказывала про тренерскую, про это гнилое «тебе нечего терять» и про то, как эта падаль лезла к ней своими потными лапами... воздух в комнате стал густым, как мазут. Каждое её слово ввинчивалось в мой мозг раскаленным саморезом, выжигая остатки самообладания.

Уничтожить. Это было единственное четкое слово, пульсирующее в такт крови в висках. Не просто побить, не просто сломать пару ребер для острастки. Я хотел стереть его в порошок, выжечь само упоминание о нем из этой жизни. Чтобы эта тварь даже дышать боялась в сторону женщин, чтобы само имя «Злата» вызывало у него фантомные боли в каждой клетке его никчемного тела.

Когда Злата наконец заснула, свернувшись калачиком под пледом и то и дело вздрагивая во сне, я еще несколько минут просто смотрел на её бледное, измученное лицо. Вина за то, что я сам открыл этот ящик Пандоры своими фейковыми фото, жгла изнутри, как чистая кислота. Я ведь сам подставил её под удар, я дал этим ублюдкам повод думать, что с ней «так можно». Эта мысль была невыносимой.

Я рывком схватил ключи от тачки. На ходу скинул Черепу короткое: «Отбой с тусой. Хата занята. Завтра перетрем». Плевать на пацанов, плевать на всё. Сейчас в моей вселенной существовал только один адрес и одна цель.

У ворот, преграждая выезд моей «бэхе», стоял Макс. Вид у него был дерьмовый: взъерошенный, злой, глаза красные, как у загнанного зверя. Он только что вылез из такси и теперь пер прямо на капот моей машины, не собираясь сворачивать.

— Какого хера ты тут забыл, Беркут? — я высунулся из окна, не глуша рычащий мотор. — Места на парковке мало? Или адресом ошибся?

— Где Злата? — Макс подошел вплотную, вцепившись пальцами в край опущенного стекла так, что побелели костяшки. — Лейла сказала, она убежала из школы в истерике. Что с ней случилось, Грач? Отвечай, блядь, по-хорошему, пока я тебе вторую сторону лица не поправил.

— Дома она. Спит, — я дернул рычаг коробки, давая понять, что разговор окончен. — Всё остальное — вообще не твое собачье дело. Вали к своей Лейле и не отсвечивай здесь. У меня есть дела поважнее, чем твои допросы.

— Это моё дело, — Макс не шелохнулся, его голос вибрировал от запредельного напряжения. — Она подруга моей девушки. И теперь она моя подруга тоже.

Я закатил глаза, не выдержав этого пафоса.

— Твоей девушки? Слышь, Ромео, Лейла тебя в гробу видала в белых тапках. Она тебя за версту обходит.

— Моей, — отрезал Макс, и в его взгляде на секунду мелькнула такая уверенность, что я даже спорить не стал. — Остальное — формальности. А теперь говори: кто её обидел?

Я замолчал, глядя на приборную панель. Скрыть не получится — этот баран вцепится мертвой хваткой и всё равно не отвяжется. К тому же, глядя на его бешеные глаза, я понял: его кулаки сегодня лишними не будут. Ярости в нем было не меньше, чем во мне.

— Физрук твой ебаный, — процедил я, чувствуя, как желваки снова заходили ходуном. — Домогался её в тренерской. Лапал. Если бы не историчка, хрен знает, чем бы кончилось. А потом еще и обвинили её же. Я сейчас еду к нему «поговорить», и времени на твои розовые сопли у меня нет.

Макс изменился в лице за доли секунды. Его кожа стала мертвенно-бледной, а взгляд — таким холодным и пустым, что по моей спине пробежал холодок. Он не стал орать или материться. Он просто молча обошел машину, дернул на себя дверь и сел на пассажирское сиденье.

— Поехали, — бросил он, глядя прямо перед собой.

Я не стал спорить. В его лице я увидел то же самое, что чувствовал сам — ледяную, расчетливую жажду крови. Но было что-то еще... Глядя на его сцепленные до белизны челюсти, я вспомнил слухи про его сестру. Погибла пару лет назад? Несчастный случай? Что-то мне подсказывало, что Макс сейчас едет не просто за Злату вписываться. Он едет закрывать свои личные, кровоточащие счета с этим миром.

Мы ехали молча. В салоне висела такая тяжелая, удушливая тишина, что казалось, даже мотор «бэхи» рычит тише обычного, предчувствуя бойню.

— Каков план? — наконец спросил Макс, когда мы вылетели на пустой проспект. — Где мы найдем эту мразь?

— Будем ждать у школы, — я выжал газ, заставляя машину нестись. — Птичка напела, что этот гондон любит задерживаться в тренерской после второй смены, кости греть, журналы свои сраные заполнять. Может, и в этот раз повезет.

Я покосился на Макса, чьи руки были сжаты в кулаки.

— И по поводу плана... Главное — не убить. Слишком легко для такой падали. Эта гнида должна жить долго, но каждый ебаный день вспоминать, почему ему теперь трудно жевать и больно ходить в туалет. Понял меня? Нам нужно, чтобы он мучился, а не просто выключился.

Макс только коротко кивнул, его взгляд был прикован к лобовому стеклу, словно он уже видел там лицо своей жертвы.

— Главное — чтобы он больше ни к кому не прикоснулся. Никогда.

Я выжал педаль в пол. Впереди маячили огни гимназии, и я знал: сегодня ночью в этой школе будет написана глава, которую не внесут в официальные отчеты. Глава про первобытное возмездие.

Мы стояли в тени старого раскидистого клена, метрах в пятидесяти от центрального входа. Я не глушил мотор, «бэха» едва слышно рокотала, вибрируя в такт моему бешеному пульсу. Мы ждали долго. Успели уйти последние охранники, затихла всякая суета.

Наконец, массивная дверь скрипнула. Фигура в спортивном костюме с сумкой через плечо вальяжно вышла на крыльцо. Физрук. Эта падаль еще и насвистывала что-то, довольно потягиваясь на ночном воздухе. Он явно чувствовал себя хозяином положения — «проучил» новенькую, сохранил репутацию святоши, да еще и получил порцию извращенного удовольствия.

— Пошел, сука... — выдохнул я, плавно трогаясь с места.

Мы вели его осторожно, как волки ведут раненую добычу. Он не оглядывался — такие, как он, слишком уверены в своей безнаказанности. Он свернул в гаражный кооператив, срезая путь к своему дому через узкий, заваленный бетонными плитами проулок. Идеально. Фонари здесь были разбиты еще в прошлом году, а единственный выход перекрывал глухой забор.

Я резко вывернул руль, перерезая ему дорогу и поднимая тучу пыли. Свет фар на мгновение ослепил его, он выставил руку вперед, чертыхаясь.

— Эй, вы че, охуели?! — он осекся, когда мы с Максом одновременно вышли из машины, захлопнув двери с металлическим лязгом.

— Привет, «тренер», — я оскалился, чувствуя, как внутри всё сжимается в раскаленный узел. — Как день прошел? Руки не устали?

— Грач? Беркут? — он попытался включить «учителя», выпрямляя спину, но голос его предательски дрогнул. — Вы че тут устроили, щенки? А ну валите по домам, пока я директору не доложил о нападении...

— Завали ебало, — перебил его Макс. Голос у него был такой холодный, что, казалось, сам воздух в проулке заледенел. — Ты сегодня в тренерской руки распускал. Думал, никто не узнает? Думал, она промолчит, тварь ты потная?

Физрук побледнел, его глаза испуганно забегали по сторонам в поисках выхода, но его не было.

— Да вы че... пацаны, она сама напросилась! Вы же видели фото в сети! Она же шлюха обычная, я просто решил проверить...

— КТО ШЛЮХА?! — я рванулся вперед, сокращая расстояние в один прыжок. — Ты сейчас за каждое слово ответишь, гнида. За каждую секунду её страха.

Я ударил его первым. Мощно, с разворота, прямо в челюсть, вкладывая в этот удар всё унижение Златы, её надрывные слезы под ледяным душем и свою собственную, сжирающую изнутри вину. Физрук отлетел к кирпичной стене, сползая вниз со стоном. Макс не дал ему упасть — перехватил за воротник и с силой впечатал обратно в кладку.

— У неё и так проблемы, — прошипел Макс ему в самое лицо, — А ты, падаль, решил, что можешь добавить ей еще боли? Что она — твоя игрушка?

А потом мир для меня перестал существовать. В глазах полыхнула густая кровавая пелена. В ушах, перекрывая хрипы физрука, зазвучал её шепот: «Егор, клянусь, я не хотела...». Её бледное лицо, её дрожащие пальцы, вцепившиеся в мою мокрую футболку, когда она искала у меня защиты... защиты от таких, как ОН. И от таких, как Я.

Я видел перед собой не просто этого мужика. Я видел свою собственную подлость. Те фейковые фото, тот грязный чат, те слова, которые теперь смаковала вся школа — это всё сделал Я. Это я выставил её на растерзание. И эта осознанная, невыносимая вина требовала выхода. Она требовала искупления через кровь.

Я бил его исступленно, теряя человеческий облик. Мои кулаки превратились в кувалды. Хруст костей, его хрипы, жалкие мольбы о пощаде — я ничего не слышал. В голове стоял только звон и этот призрачный шепот Златы. Я убивал в нем себя. Я вымещал на этой падали всё то мерзкое, что сам совершил с ней за эти дни.

— Егор! Стой! Хватит! Слышишь, Грач?! — какой-то далекий голос пытался пробиться сквозь багровый туман.

Меня резко, с профессиональной силой отшвырнули в сторону. Я упал на спину, тяжело и хрипло дыша, глядя в равнодушное темное небо. Сознание возвращалось рывками. Я обернулся.

Максима уже крутили двое оперов, вжимая его лицом в капот патрульной машины, которая вылетела из-за гаражей без сирен. Его лицо было забрызгано кровью, но взгляд оставался пустым, отрешенным. Рядом внезапно вспыхнули красно-синие огни. Как они здесь оказались? Кто нас сдал?

— Руки за голову! На землю, быстро! — на меня навалились сверху, больно выворачивая плечи. Металл наручников холодно и окончательно клацнул на запястьях.

Я не сопротивлялся. Мне было всё равно. Мои костяшки были разбиты в мясо, одежда пропитана чужой кровью.

В паре метров от нас врачи скорой, возникшей словно из ниоткуда, лихорадочно грузили на носилки то, что осталось от физрука. Он был без сознания, лицо превратилось в сплошное месиво. Аппараты в машине начали тревожно пищать, и карета, взвыв сиреной, рванула с места.

Нас поволокли к разным машинам. Перед тем как меня затолкнули в тесный салон, я мельком увидел лицо Макса. Он не жалел. И я не жалел. Мы оба сегодня совершили правосудие, которое, скорее всего, похоронит наше будущее. Но в ту секунду я думал только об одном: Злата сейчас спит в моей постели, в безопасности, и этот урод больше никогда, слышишь, никогда её не коснется.

Яркий, режущий свет люминесцентных ламп в отделении бил по глазам, заставляя разбитый нос пульсировать с новой силой. Каждое мгновение тишины отдавалось в висках тяжелым молотом. В воздухе стоял густой, специфический запах казенного дома: едкая хлорка, дешевый табак из дежурки и чей-то застарелый, пропитанный страхом пот.

Полицейские лениво перекладывали бумаги, изредка бросая на нас раздраженные, почти брезгливые взгляды.

Достучаться до родителей так и не удалось. Мой батя с Натальей, видимо, окончательно ушли в астрал, отключив телефоны от всего мира. А мать Макса, по его коротким фразам, по-прежнему была вне зоны доступа — то ли на дежурстве, то ли в очередном жизненном тупике.

Нас заперли в «обезьяннике» — тесной клетке с обшарпанной, пахнущей сыростью скамьей. Мы сидели в разных углах, два окровавленных, измотанных зверя, которые только что вместе растерзали общую добычу, но так и не стали стаей. Прошло несколько часов оглушительной, мертвой тишины. Слышно было только, как за тонкой перегородкой дежурный методично, со скоростью пулемета, стучит по клавишам старой печатной машинки.

Я смотрел на свои руки — кожа на костяшках лопнула, обнажая мясо, чужая кровь уже подсохла, превратившись в темные, стягивающие кожу корки. В голове всё еще стоял предсмертный, как мне тогда казалось, крик физрука, но теперь он отошел на задний план, превратившись в далекий шум.

— Слышь, Макс... — мой голос в этой казенной тишине прозвучал как скрежет ржавого металла по стеклу. Я не смотрел на него, боялся увидеть в его глазах то же самое зеркало собственной ярости. — Что случилось с твоей сестрой?

Я ждал, что он пошлет меня. Имел полное право — такие раны не вскрывают в КПЗ под лампой дневного света. Но Макс даже не вздрогнул. Он сидел, откинув голову на холодные, липкие прутья решетки, и смотрел в стену перед собой абсолютно пустыми, выжженными глазами.

— Её звали Рита, — начал он, и его голос был таким пугающе ровным, что по моей коже пробежал мороз. — На два года старше. Спортсменка, отличница... рисовать любила. Постоянно малевала что-то в своих дурацких блокнотах. Мы с ней... мы были как одно целое, Егор. Постоянно стебали друг друга, дрались из-за пульта, ржали над всякой херней, которую понимали только мы вдвоем.

Макс запнулся, и я увидел, как у него судорожно дернулся кадык. Он тяжело, со свистом сглотнул.

— Мне шестнадцать было. Самый пик дебилизма в башке. Постоянно орал на предков, связался с какими-то местными торчками, домой не приходил сутками. В тот вечер мы с батей снова сцепились из-за моей очередной выходки. Я хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась, проорал, что ненавижу их всех, и свалил тусить на хату к знакомым почти за город. В одну из тех серых пятиэтажек, где окна выбиты и воняет подвалом.

Он закрыл глаза, и на его лице проступила такая концентрированная мука, что мне захотелось отвернуться.

— Рита звонила мне. Раз десять, наверное. А я... я смотрел на экран, видел её имя и думал: «Да иди ты на хер, сестренка, опять начнешь свои морали читать или предки через тебя пасут». Я просто игнорировал её. Выключил звук, бросил телефон на диван и продолжил бухать. А наутро вернулся...

Макс подался вперед, закрыв лицо грязными, пахнущими железом ладонями. Его широкие плечи начали мелко, конвульсивно подрагивать.

— Дома сидел следователь. Мать выла в спальне так, что стекла дрожали. Отец... отец просто сидел в кресле, бледный, неживой какой-то. Оказалось, Рита пошла меня искать в ту ночь. Она единственная знала, где эта хата находится. Звонила мне, когда на неё напали в парке... понимаешь? Звонила мне, а я сбрасывал, считал себя крутым. Её нашли в овраге. Задушили обычным пластиковым пакетом... после того, как... — голос Макса сорвался на хриплый, удушливый всхлип, и по его щекам потекли слезы, оставляя светлые дорожки на окровавленной коже. — Преступников так и не нашли. Глухарь. С того дня мой мир сдох. Всё, что я делаю — это просто попытка заглушить вину. Единственное, что меня держит — это Лейла. Я хочу стать лучше, Егор. Хочу защитить её так, как не смог Риту. Чтобы больше никто... никогда не почувствовал то, что чувствую я.

Я слушал его, и внутри меня всё переворачивалось с ног на голову. Масштаб его боли был настолько колоссальным, что мои собственные проблемы — обиды на отца, злость на Злату — вдруг показались мелкими, почти детскими капризами. Я считал себя героем трагедии, но Макс... Макс жил в настоящем аду каждый божий день, и этот ад не имел выходных. И при этом он находил в себе силы быть человеком. Защищать Лейлу. Рисковать всем ради Златы.

Я посмотрел на свою ситуацию другими глазами. У мамы было больное сердце. Она была хрупкой. Откуда Злата могла это знать? Она ведь просто хотела правды. Любой человек на её месте хотел бы знать, что его жизнь — это ложь. Она не виновата в том, что случилось с мамой. Она не нажимала на курок. Она просто хотела сделать мир честнее.

Но осознание другого факта ударило меня под дых сильнее любого кулака омоновца. Злата. Прямо сейчас она находится в смертельной опасности. Эти фейковые фото, которые я позволил Черепу распространить... Это же мишень. Яркая, светящаяся метка «можно». Любой ублюдок вроде этого физрука теперь считает, что она — легкая добыча, «порченая», за которую никто не вступится. На неё могут напасть снова. Прямо завтра. И в следующий раз рядом может не оказаться ни исторички, ни Макса, ни меня.

Холодный пот прошиб спину. Я осознал, какую ядовитую, смертельную кашу я заварил своей мелкодушной местью. Я сам подставил её под удар, который сейчас едва не закончился трагедией.

— Блядь... — выдохнул я, вцепляясь пальцами в волосы и сжимая их до боли. — Макс, нам надо выбираться отсюда. Прямо сейчас.

Я понял: игры в «плохого парня» кончились. Если я не выберусь и не решу проблему с Черепом, если не выжгу эти фото из сети, я потеряю её так же навсегда, как Макс потерял Риту. И тогда я действительно не заслужу права даже произносить имя своей матери. Нам нужно было выйти. Любой ценой.

Дверь в дежурную часть распахнулась с таким грохотом, будто за ней стоял отряд спецназа, а не одна женщина. Мать Лейлы, Агата, влетела в холл, и я сразу понял: старый порядок здесь закончился. Высокая, статная, с тем самым цепким, рентгеновским взглядом археолога, привыкшего копаться в костях и раскрывать древние тайны, она не оставила ментам ни единого шанса.

— Вы вообще соображаете, что здесь происходит?! — её голос, звонкий и стальной, мгновенно заполнил всё пространство, заставляя дежурного замолчать на полуслове. — В вашей «элитной» гимназии физрук — подонок и педофил, который нападает на учениц! А вы крутите парней, которые предотвратили изнасилование? Это аффект! Это чистая самооборона чести!

Она захлопнула папку на столе следователя так, что тот подпрыгнул в кресле. Агата требовала немедленного заключения психолога для Златы, полной проверки педагогического состава и обещала поднять такие связи в министерстве, что этот отдел «разгонят к чертям». Под её напором полицейские заметно сдулись. Дело взяли под особый контроль, но приговор для нас был сух: нас с Максом ставят на жесткий учет. Нам светило «перевоспитание» в спецшколе, если мы еще раз хотя бы чихнем в сторону закона. Но на сегодня — нас отпустили. Пока родители Лейлы — Агата и её муж, невозмутимый темнокожий гигант Нуреддин, — подписывали последние бумаги, мы с Максом вышли в холл. Лейла стояла у окна, скрестив руки на груди. Она вся вибрировала от сдерживаемых эмоций, глядя на разбитое, опухшее лицо Макса.

Макс церемониться не стал. Плевать на учеты, полицию и её отца, который стоял в паре метров и внимательно наблюдал за сценой. Он просто шагнул к ней, обхватил за плечи и крепко, по-хозяйски припечатал поцелуй в её лоб.

— Ты с ума сошел... — выдохнула Лейла, но отстраняться не спешила, прижимаясь к его окровавленной куртке. — У нас в семье главное — маме понравиться. Папа-то у меня мировой, а вот мама... тебе крышка, Беркут.

— Да не вопрос, — Макс вдруг коротко и дерзко рассмеялся, и в его глазах впервые за весь этот кошмарный вечер появился живой, хищный блеск. — Я расшибусь в лепешку, но своей тёще точно понравлюсь. Обещаю.

Лейла буквально потеряла дар речи, смешно приоткрыв рот и краснея до корней волос.

— Тёще?! Ты... мы же даже не... — она заикалась от его запредельной наглости.

Макс только щелкнул её по носу и улыбнулся той самой уверенной улыбкой, от которой у девчонок подкашиваются ноги. В его интонации не было слова «будущей» — он уже всё решил. Словно они прожили вместе лет десять и это была лишь констатация факта.

Глядя на них, я почувствовал странный, болезненный укол чего-то теплого и... остро завистливого. В этом грязном отделении, среди вони и крови, эти двое умудрялись светиться.

— Спасибо, Лейла. Если бы не твоя мать... — начал я, пытаясь быть вежливым, но она оборвала меня ледяным, полным презрения взглядом.

— Злату благодари, Грач, — отрезала она, и её слова ударили больнее наручников. — Это ей теперь расхлебывать всё то дерьмо, которое ты заварил ради своего эго.

Мы вышли в коридор к выходу, и моё «теплое чувство» мгновенно испарилось, сменившись жгучей, черной яростью. У выхода стояла Злата. Но не одна. Рядом с ней, по-хозяйски придерживая её за плечо и что-то шепча, стоял Дима. Тот самый «правильный мальчик», который смотрел на меня сейчас как на кучу мусора — холодно, свысока и с вызовом.

Желание разбить ему вторую половину рожи вспыхнуло так ярко, что я едва не сорвался с места.

Злата подбежала к нам, её лицо было опухшим от бесконечных слез, глаза — полные немой боли.

— Егор! Максим! Как вы? Что вам сказали? — она лихорадочно переводила взгляд с одного разбитого лица на другое.

Макс через силу улыбнулся и легонько потрепал её по растрепанным волосам.

— Нормально, малая. Жить будем. Перевоспитают нас теперь, сделают из нас приличных граждан.

Я же чувствовал, как меня начинает трясти мелкой дрожью. Не от боли в сломанном носу, а от одного вида этого Димы рядом с ней. Я шагнул к Злате, почти вплотную, намеренно игнорируя рычание и попытку её кавалера встать между нами, и рывком притянул её к себе, обнимая за хрупкие плечи. Она была холодной, как лед, и вся дрожала.

— Злат... мне хреново. Реально хреново, — прошептал я ей прямо в ухо, обжигая дыханием, и намеренно глядя Диме прямо в зрачки. — Всё тело ломит, башка раскалывается. Ты же не бросишь своего "брата" одного в такую ночь, а? Домой поедем. Мне... мне помощь твоя нужна.

Это была наглая, циничная, абсолютно неприкрытая ложь. Я мог бы сейчас пешком дойти до дома и еще по пути ввалить паре-тройке прохожих. Но оставить её с этим хмырем? После того, как я понял, какую мишень я сам на ней нарисовал? Да я скорее сдохну прямо на этом крыльце.

Я чувствовал, как Дима напрягся, как его кулаки сжались, он готов был броситься на меня прямо при ментах, но я только крепче, до хруста, прижал Злату к своему боку. Теперь это была не просто месть. Это была война за территорию, за её жизнь и за мою собственную душу. И в этой войне я не собирался отдавать ни сантиметра земли, особенно той, которую сам же по глупости и выжег дотла.