Глава 17

Егор

Район, сука, встретил меня таким гнилым запахом мусорных баков и серостью, что челюсти сводило до хруста. Здесь даже воздух казался каким-то тяжелым, застоявшимся, будто он застрял в этих подворотнях еще в девяностые и с тех пор только протухал. Глядя на обшарпанные панельки с выбитыми стеклами и исписанными стенами, я пытался представить Злату здесь. Не вязался её хрупкий, почти прозрачный образ с этой бетонной безнадегой. Как роза, выросшая в куче навоза — красиво, но, блядь, до безумия больно на это смотреть.

Я припарковал «бэху» у нужного подъезда. На лавке, как на гребаном посту, сидели три бабки, провожая мою машину такими взглядами, будто я как минимум всадник Апокалипсиса на немецком железе.

— Молодой человек, вы к кому это в такую даль на такой иномарке? — самая бойкая из них, в застиранном ситцевом платке, прищурилась, оценивая мой шмот и пластырь на роже.

— Я знакомый Златы Лазаревой, — я выдохнул, стараясь придать голосу максимум вежливости, хотя внутри всё клокотало от желания рявкнуть, чтобы они не лезли не в своё дело. — Не выходит на связь, вот приехал узнать, как она.

Бабки синхронно ахнули, переглянувшись с таким видом, будто я сообщил о воскрешении Ленина.

— Так уехали они! Еще в августе, как только их хоромы-то опечатали за долги. Мать её, Наталья, мужика себе богатого нашла, вот и укатили в лучшую жизнь, даже со старыми соседками не попрощались, фифы крашеные.

— А что здесь случилось? До этого? — я присел на край соседней скамьи, чувствуя, как интуиция впивается когтями в затылок. — Чего они так резко сорвались?

И тут их, нахуй, прорвало. То торопливо перебивая друг друга, то переходя на скорбный шепот, от которого закладывало уши, они начали вываливать на меня такую правду, что у меня кровь в жилах начала застывать. Оказывается, то, что я считал «проблемами» — ссоры с отцом или двойки в школе — для Златы было бы, сука, раем.

Они рассказывали о её отце — запойном алкаше, который пропивал всё до последней копейки. О матери, Наталье, которой было абсолютно насрать, поела ли дочь и есть ли у неё теплая одежда — эта тварь тратила последние гроши на шмотки и косметику, «охотясь» на очередного спонсора в дешевых кабаках. Бабки рассказали, как Злата в двенадцать лет тащила этого жирного борова на себе по лестнице, как мыла за ним блевотину и как в школе над ней издевались из-за старых, застиранных обносков и этого неистребимого запаха нищеты, который въедается в кожу.

— А весной-то... — бабка в платке мелко перекрестилась сухими пальцами. — Совсем старый с катушек съехал. Белочку поймал, ирод. Мы слышали, как она кричала, как посуда в стену летела. Он же на неё с кухонным ножом кинулся, убить хотел, кровищи в коридоре было — страсть! Златка в чем была, в том и выскочила из квартиры, зажимая бок руками. Чуть не зарезал родную дочь... А Наталья что? Наталья в это время в парикмахерской кудри вила, пришла — и даже в больницу к ней не поехала, дура набитая.

Я не помню, как попрощался. Помню только, как сел в машину и вцепился в руль так, что кожа на костяшках едва не лопнула. Дышать было трудно, в легких словно не хватало кислорода. В ушах звенело от осознания того, каким конченым мудаком я был всё это время.

Полный ад. У неё был полный, беспросветный, гребаный ад всю жизнь. С самого первого вздоха. А я... я, выродок из золотой клетки, добавил ей еще. Я высмеивал её застиранное белье, не понимая, что для неё эта чистота была единственным способом не сдохнуть от самоотвращения. Я унижал её за молчаливость, не зная, что она годами училась не дышать, чтобы не привлекать внимания монстра. Я, сука, насмехался над её страхом, когда она видела нож на кухне...

Какой же я кретин. Какой же я конченый, самовлюбленный, слепой ублюдок. Просто эталонный гондон.

Я завел мотор, и звук двигателя показался мне издевательским хохотом в лицо. Перед глазами стояла Злата — маленькая, одинокая, таскающая на себе пьяного отца, пока её мать-кукушка рисовала себе рожу перед зеркалом. Теперь, блядь, понятно, почему она так вцепилась в ту веру в правду. Для неё это было единственным способом разрушить лживый мир, в котором она задыхалась.

Я гнал в сторону дома, и каждая вспышка уличного фонаря била по нервам. Я хотел вернуться в больницу, упасть перед её кроватью и просто заткнуться навсегда. Но сначала мне нужно было осознать: человек, которого я так усердно пытался уничтожить, уже был уничтожен задолго до меня. И что теперь моя задача — не просто «оставить её в покое», а выжечь нахуй каждого, кто попробует добавить к её шрамам хотя бы одну царапину.

Включая Наталью. Теперь это стало личным. Теперь это война.

Вечерний воздух был прохладным, помогая окончательно прочистить мозги. Я назначил Максу встречу на нашей старой точке у стадиона — подальше от ушей Черепа и лишних глаз.

Максим уже был там, прислонившись к бетонному парапету. Когда я подошел, между нами не было прежнего электричества ненависти. Вчерашняя драка и кровь смыли этот пафос. Мы просто два парня, которые за одну ночь увидели изнанку ада друг друга.

— Здорово, — я первым протянул руку.

Макс ответил крепким рукопожатием.

— Как Злата? — коротко спросил он, глядя на пустую трибуну.

— В больнице. Воспаление шрама, нервный срыв... Врачи говорят, пару дней под капельницами, и будет в норме. Я сегодня был в её старом районе, Макс. Узнал, откуда этот шрам. Там... там полный пиздец, намного хуже, чем мы думали.

Я коротко, без лишних соплей, пересказал ему историю про её отца и «белочку». Макс слушал молча, и по его лицу было видно, что он пропускает это через себя, вспоминая свою сестру.

— Слушай, — я замялся, но выдавил из себя эти слова, глядя куда-то в сторону. — По поводу Лейлы... Прости. Я реально повел себя как последний мудак в той столовой. Я извинюсь перед ней лично, как только увижу. Обещаю.

Макс кивнул, принимая из моих рук бутылку пива.

— Забыли. Главное, что сейчас мы на одной стороне. Череп и его прихвостни — это одно, а то, что случилось со Златой — это за гранью.

Мы отпили по глотку. Холодный хмель немного расслабил затекшие мышцы.

— Мне нужна твоя помощь, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу выкинуть Наталью из жизни отца. Раз и навсегда. Эта сука — профессиональная охотница за кошельками. Она живет во лжи и питается чужими жизнями, как паразит. Я хочу подкинуть ей наживку. Кого-то моложе, богаче и статуснее, чем мой батя. Чтобы она сама сорвалась с крючка и показала своё истинное рыло. Чтобы мой старик увидел, кого он пригрел вместо моей матери.

Макс задумчиво потер подбородок.

— Моложе и богаче твоего отца... Таких парней у меня в записной книжке нет, Егор. Но есть один вариант. Мой крестный.

Я вопросительно вскинул бровь.

— Он — гений пиздежа, — Макс криво усмехнулся. — Пять раз был женат, коллекционер женских сердец и мастер вешать лапшу на уши любой длины. Выглядит — на миллион, тачка, шмотки, харизма такая, что бабы сами в штабеля укладываются. Он любит такие игры, особенно если пахнет хорошим спектаклем. Если я его попрошу, он изобразит хоть шейха, хоть нефтяного магната в поиске «той самой».

— Идеально, — я почувствовал, как внутри оживает азарт. — Узнай у него, в деле он или нет. Я достал телефон и переслал Максу ссылку на страницу Натальи и её номер.

— Батя сейчас в командировке в Сочи, она потащилась с ним, хвостом виляет. Желтый «Мерседес», отель «Гранд-Марина». Пусть твой крестный начнет обработку. Мне нужно, чтобы она потеряла голову от жадности и сама спалилась.

— Сделаем, — Макс сохранил данные. — Крестный как раз жаловался, что в городе скучно. А тут такая дичь жирная.

Мы постояли еще минут десять, обсуждая детали. Я чувствовал, что этот союз — самое правильное, что я сделал за последнее время. Мы попрощались, и я прыгнул в «бэху». У меня оставалось еще одно незаконченное дело на сегодня. Нужно было заехать к Черепу. Тот пост про Злату должен исчезнуть не просто из сети, а из памяти каждого ублюдка, который его видел. Грязи в нашей жизни хватало, но теперь я точно знал, кого именно нужно втоптать в землю. И я, блядь, это сделаю.

Я припарковал тачку у знакомых, насквозь пропитанных мазутом гаражей. Гул басов оттуда доносился даже сквозь закрытые ворота — Череп со своей сворой обживали берлогу, превращая её в филиал ада на земле. Внутри воняло бензином, дешевым табаком и каким-то сладковатым, липким кумаром, от которого сразу начинало першить в горле. На старом, засаленном диване, из которого клочьями лез поролон, развалились Гвоздь и Седой. Они тупо пялились в пузатый телевизор, который рябил помехами, как припадочный.

По экрану прыгали потные, зернистые тела в каком-то бюджетном порно конца девяностых. Зрелище было максимально убогим.

— Опа, Грач прилетел! — Седой лениво махнул рукой, не отрываясь от экрана. — С пивасиком? Заходи, садись, тут как раз самый сок начинается. У этой рыжей талант, в натуре.

Я молча скинул упаковку пива и чипсы на верстак. Парни одобрительно загудели, вскрывая банки с характерным «пш-ш». Я присел на край свободного табурета, делая глоток и глядя в экран просто для того, чтобы не смотреть на Черепа.

Чем дольше я здесь находился, тем отчетливее чувствовал: я тут, сука, лишний. Весь этот антураж, эти тупые шутки про «кто кого», гнилой запах — всё это вдруг стало казаться мне тесным и невероятно грязным. Я перерос это дерьмо за одну ночь, пока держал за руку Злату. Но как технично свалить из компании Черепа, чтобы не получить нож в спину или пулю в колесо, я пока не догонял. Череп таких «прозрений» не прощал.

Сам Череп сидел в тени, методично поигрывая складным ножом. Щелчок. Блеск лезвия. Снова щелчок. Его взгляд постоянно возвращался ко мне — липкий, испытывающий, как у змеи перед броском. Он чуял, что я «плыву», что во мне что-то треснуло. И этот его пристальный прищур не сулил ни черта хорошего.

— Чё такой хмурый, Егорка? — вкрадчиво, почти нежно спросил Череп. — Златка совсем мозг вынесла? Или совесть проснулась и спать не дает?

— Забей, — отрезал я, не сводя глаз с телевизора. — Просто не выспался.

И тут я замер. На экране камера крупным планом взяла лицо актрисы. Качество было дрянным, пленка жеваная, цвета — выцветшие, но эти черты... Этот характерный излом бровей, капризно поджатые губы и взгляд, в котором даже во время самого грязного процесса сквозило ледяное высокомерие.

— Слышь... — я подался вперед, нахмурившись так, что заболел разбитый нос. — А это кто? Лицо знакомое до тошноты.

Парни заржали, Гвоздь хлопнул меня по колену, едва не пролив пиво.

— Понравилась цыпочка? Старая школа, Грач! Сейчас она уже знатная милфа, наверное, если не сдохла под забором. Но в своё время знатно отрабатывала, «Рыжая Бестия» — легенда проката.

Я не слышал их гогота. В голове, как в паршивом триллере, щелкали кадры из гимназии. Лицо той самой исторички, Людмилы Петровны, которая вчера брызгала слюной, называя Злату шалавой. Та самая «святая» моралистка, которая строила из себя образец добродетели и читала нам лекции о духовности.

Сомнений не было — это была она. Молодая, распутная, в самых грязных ракурсах, которые только можно вообразить.

— На этой кассете есть еще видео с ней? — мой голос стал холодным и твердым, как арматура.

— Да тут целая серия, у бати Гвоздя в архивах нашли, — Череп усмехнулся, заметив мой нездоровый интерес. — Гвоздь, переключи на вторую кассету. Там, где она с тремя «учителями» занимается.

Я внимательно смотрел, как «Бестия» вытворяет на экране такие вещи, за которые в приличном обществе сжигают на кострах. Да, родная, это точно ты. Те же жесты, та же манера кривить рот. Отличный подарок. Шикарный, сука, сюрприз.

— Я забираю эти кассеты, — я рывком поднялся и выключил телек, обрывая стоны на полуслове.

— С чего вдруг? — Череп перестал улыбаться, нож в его руке замер в открытом положении. — Понравилась настолько, что решил дома под одеялом пересматривать? Не рановато для ретро-клуба?

Я ухмыльнулся, глядя ему прямо в глаза, и в этот момент мне было абсолютно насрать на его нож.

— Типа того. Хочу устроить один закрытый кинопоказ для нашего педсостава. Пора этой гнилой училке показать, кто из нас на самом деле «профессионалка». Она за свой длинный язык в адрес Златы не просто из школы вылетит — она из города, блядь, ползком убираться будет, если не захочет стать звездой школьного чата.

Череп секунду смотрел на меня, взвешивая мою дерзость, а потом коротко хохотнул, одобряя. Его всегда ценила жестокая ирония.

— Ну, развлекайся, Грач. Креативно, уважаю. Если что, у Гвоздя есть исходники в цифре, можем и на школьный проектор залить во время линейки. Будет фурор.

Я схватил кассеты и вышел из гаража в прохладную ночь. Внутри всё пело от предвкушения. Одна гнида — физрук — уже в больнице под капельницей, вторая — на очереди. Я выжгу этот гадюшник вокруг Златы под корень. Теперь у меня был компромат, который не просто уничтожал её карьеру — он превращал Людмилу Петровну в пепел.

Школа встретила меня глухим гулом, который мгновенно стихал, стоило мне ступить в коридор. Взгляды обжигали: девчонки жались к стенам, шепчась о «мяснике Граче», пацаны из «цивильных» классов старались даже не дышать в моем присутствии. Учителя смотрели с такой концентрированной ненавистью, будто я лично осквернил их святыни. Физрук был в реанимации, и для них я стал воплощением хаоса.

Мне было плевать. Весь этот день я работал «чистильщиком». В туалете прижал одного из одиннадцатиклассников, который решил вслух обсудить «ценник» Златы — после того как его холеная морда пару раз встретилась с кафелем, желание сплетничать у него отшибло вместе с памятью. Парочке других любителей «горячего контента» я лично разбил телефоны прямо в коридоре, глядя в глаза. Слухи о моей окончательной «отбитости» теперь работали на Злату — к обеду про неё боялись даже шептаться в туалетах.

На большой перемене я выловил Лейлу у библиотеки. Она хотела пройти мимо, демонстративно задрав подбородок, но я преградил ей путь, привалившись к стене.

— Лейл, притормози. Разговор есть.

— Чего тебе еще, Грач? Мало крови за вчерашнее? Иди, вон, физрука добей, если чесаться хочется, — она смотрела на меня, как на ядовитую слизь.

— Я хотел... короче, извини, — я выдавил это через силу, чувствуя, как горят уши. Ненавижу извиняться. — За те слова в столовой. Про тебя, про формы твои... Я был полным мудаком и вел себя как последнее быдло. Максу я это уже сказал, теперь говорю тебе. Без подколов.

Лейла замерла, её брови удивленно поползли вверх. Она явно не ожидала от меня ничего, кроме очередной порции яда.

— Твои извинения мне никуда не уперлись, Егор, — наконец холодно бросила она, но взгляд немного смягчился. — Но если ты реально хочешь загладить вину, то после выписки привезешь Злату ко мне. На все выходные. Ей нужно нормальное общение, девичье, а не твой угрюмый фейс и стены, пропахшие гарью и ненавистью. Понял?

— Ладно. Договорились, — я кивнул, не раздумывая. Это было лучшее, что я мог для неё сделать — вырвать из нашего склепа.

Урок истории у Людмилы Петровны начался с «сюрпризов». Стоило ей войти в класс и начать свою обычную нудную лекцию о «высоких моральных устоях русского общества», как на задних партах начался цирк. Гвоздь и Седой сегодня отрабатывали мой заказ на отлично.

— О-о-ох... Ах... Да-а-а, Людмила Петровна, продолжайте, не останавливайтесь! — Гвоздь выдал такой театральный, сочный стон, что класс буквально лег на парты от хохота.

Я сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и в упор смотрел на Людмилу, криво ухмыляясь.

— Петровна, а вы в молодости, говорят, тоже историю... активно изучали? Практические занятия предпочитали теории? — вставил Седой, имитируя характерные ритмичные хлопки ладонью по столу.

— Вон из класса! Оба! — Людмила Петровна побагровела, её руки затряслись, рассыпая мелки по полу. — Гвоздев, Серов — вон! Грач, к директору захотел?! Как вы смеете... вы... хамы! Необразованное, гнилое быдло!

Она кричала, срываясь на визг, её лицо покрылось уродливыми пятнами. Она выгнала еще двоих, кто не смог сдержать ржач, но я остался сидеть на месте. Я знал: финал этой пьесы будет за мной, и он будет кровавым для её репутации.

Когда прозвенел звонок, я не шелохнулся. Людмила Петровна, тяжело и неровно дыша, начала лихорадочно собирать вещи в сумку.

— Грач, останься! Ты думаешь, твой отец тебя снова выкупит? Ты перешел все границы! Твое поведение — это позор для гимназии! Ты — гнилой плод в здоровом саду, и я лично добьюсь твоего исключения!

Она продолжала отчитывать меня еще минут пять, брызгая слюной. Я демонстративно скрестил руки на груди, разглядывая свои сбитые костяшки. Мне было скучно. Этот спектакль «святой праведницы» вызывал у меня только рвотный рефлекс.

— Закончили, Петровна? — тихо спросил я, когда она сделала паузу, чтобы глотнуть воздуха. — А теперь посмотрите на это. Очень познавательный материал по истории. Вашей личной.

Я вытащил из кармана и положил перед ней на парту распечатанный кадр. Четкий, несмотря на возраст. На нем «Бестия» была запечатлена в самом разгаре... скажем так, очень нестандартного процесса.

Людмила Петровна замерла. Очередной крик застрял в её горле, превратившись в хрип. Она дрожащими пальцами схватила листок, вглядываясь, и я увидел, как страх — чистый, парализующий, животный ужас — медленно вытесняет её праведный гнев.

— Это... это наглая ложь! Монтаж! Грязный, подлый фотошоп! — она закричала снова, но в голосе появилась предательская, жалкая хрипотца. — Я засужу тебя! Ты сядешь в колонию за клевету!

Я медленно, с наслаждением вытащил из сумки старую кассету в пожелтевшем боксе и положил её на парту между нами.

— Да бросьте, Петровна. Какой, к черту, фотошоп в девяностых? Это кассета, оригинал. В интернете вы, конечно, всё подтерли, когда в школу устраивались, но вот старые гаражные архивы — вещь надежная. Хранятся вечно. У меня еще три такие копии. Хотите посмотреть вторую серию? Там ракурсы еще интереснее, и ваш голос... его ни с чем не спутаешь.

Она осела на стул, словно у неё разом перерезали сухожилия. Вся её спесь, всё это напускное высокомерие осыпалось прахом, обнажая испуганную, жалкую бабу с очень грязным прошлым.

— Чего ты хочешь, дьявол? — прошептала она, закрывая лицо руками. Её голос дрожал.

— У меня два условия, — я подался вперед, заглядывая ей в глаза. — Первое: завтра утром вы пишете заявление по собственному желанию. Без лишнего шума и прощальных речей. Просто исчезаете из этой школы навсегда. Второе: сейчас вы идете в больницу к Злате и извиняетесь за каждое слово, которое выплюнули в её адрес. Искренне, блять, извиняетесь, на коленях, если придется.

Людмила Петровна скрипнула зубами так, что я услышал, её лицо исказилось от невыносимого унижения.

— Я... я согласна. Только... кассеты. Отдай их мне. Удали всё.

— Как только Злата скажет мне, что приняла ваши извинения, и я увижу приказ об увольнении в учительской — копии будут уничтожены. Даю слово, это останется между нами. Я не Череп, я свои сделки закрываю честно.

Я поднялся, закинул сумку на одно плечо и пошел к выходу. У самого порога я обернулся, глядя на её сгорбленную фигуру.

— И не забудьте купить цветы, Петровна. Не поскупитесь, на кассетах вы в своё время заработали явно на целый сад.

Выйдя в коридор, я почувствовал странную, почти забытую легкость. Еще один долг закрыт. Еще одна тварь обезврежена. Теперь — в больницу. Пора было посмотреть в глаза той, ради которой я сегодня окончательно превратился в шантажиста и разрушителя. И, черт возьми, мне это даже понравилось.