Глава 20

Злата

В комнате повисла оглушительная, тяжелая тишина, нарушаемая только нашим рваным дыханием. Вместо ожидаемого облегчения, счастья или хотя бы мимолетной нежности на меня навалилась свинцовая, удушающая пустота. В груди всё сжалось от странного, липкого чувства — смесь жгучего стыда, абсолютной уязвимости и какого-то первобытного желания разрыдаться прямо здесь, в этой чужой постели. Говорят, так бывает: когда ты отдаешь ту самую часть себя, которую хранила всю жизнь как самое сокровенное, внутри образуется дыра, которую нечем заполнить.

Я чувствовала себя ужасно. Растоптанной, разобранной на запчасти, которые больше не сходятся. Каждое движение причиняло тупую физическую боль, но еще больнее было от того, что Егор просто лежал, откинувшись на подушки и глядя в потолок невидящим взглядом. Он молчал. Не обнял, не прижал к себе, не прошептал ни единого слова, которое могло бы стать спасительной соломинкой. Это молчание жгло сильнее любого оскорбления, подтверждая мои самые худшие опасения: я просто очередная пассия, случайная добыча в его бесконечном списке. «Мышка», которую поймали, использовали и теперь не знают, куда деть.

Хотя чего я ждала? Я ведь сама сделала всё, чтобы он меня не узнал под этой маской. А если бы он увидел моё истинное лицо? Я горько усмехнулась про себя, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. Он бы вряд ли был таким осторожным. Скорее всего, он бы просто рассмеялся мне в лицо, наслаждаясь своей финальной победой над «сводной сестрой».

Я вскочила с кровати и начала лихорадочно одеваться, не глядя в его сторону. Руки дрожали так сильно, что я никак не могла попасть бегунком в молнию на шелковом платье. Ткань, которая еще час назад казалась мне роскошной, теперь ощущалась колючим и грязным саваном.

Когда я уже была готова сорваться к двери, Егор неожиданно встал и обнял меня сзади. Его тело всё еще было горячим, он тяжело дышал, уткнувшись лбом в моё обнаженное плечо.

— Куда ты? — его голос звучал глухо, почти хрипло. — Давай я отвезу тебя... или вызову такси. Тебе нельзя одной на улицу в таком состоянии.

Я только яростно покачала головкой, стараясь не смотреть на его отражение в зеркале. Туман в голове окончательно рассеялся, уступив место ледяному, четкому страху за Лейлу. Мы ведь приехали сюда ради неё. Где она? Что с ней случилось, пока я тонула в собственных чувствах? Этот страх скрутил желудок тупым спазмом. Я начала вырываться из его рук, почти грубо отпихивая его ладони от себя.

Егор тяжело выдохнул и нехотя разжал пальцы, отпуская меня.

— Эй! — крикнул он мне вслед, когда я уже была у самой двери. — Я не жалею, слышишь? Ни об одной гребаной секунде!

Я не обернулась. Я вылетела в коридор, чувствуя, как серебристая маска давит на лицо, мешая сделать полноценный вдох. Спустилась вниз, спотыкаясь на ступенях, едва не подворачивая ноги. В зале было уже подозрительно тихо — основная музыка смолкла, сменившись ленивым, заторможенным битом. Люди болтали, курили, кто-то спал прямо на диванах. Игры закончились. Маски начали спадать.

Я металась по залу, заглядывая в каждое лицо, ища Лейлу или хотя бы Макса. Их нигде не было. Паника нарастала, подступая к горлу горьким комом.

— Ищешь кого-то, красавица? — ко мне подошел тот самый парень с регистрации, крутя в руках планшет. Он окинул меня масляным взглядом и прислонился к стене. — Может, перетрем в другом месте?

— Подруга... — я с трудом выдавила из себя слова, голос осип. — Ты видел девушку? Она была со мной в самом начале.

Парень перестал ухмыляться, его лицо стало чуть серьезнее. Он кивнул в сторону тяжелых входных дверей.

— А, эта... Видел. Час назад вылетела из клуба как ошпаренная. Вся в слезах, лица на ней не было.

Мир вокруг меня пошатнулся. В слезах? Час назад? Пока я здесь... Боже, какая же я эгоистка! Что произошло? Перед глазами поплыли страшные картины: что, если её кто-то обидел? Что, если она увидела Макса с другой? Я рванула к выходу, не чувствуя ног под собой.

— Эй, номерок не оставишь?! — донесся мне вслед насмешливый голос парня, но я уже не слышала его.

Я выскочила на ночную улицу, жадно глотая холодный, пахнущий сыростью воздух. Мне нужно было найти Лейлу. Немедленно. Весь этот вечер, всё, что произошло в той душной комнате с Егором, вдруг показалось мне нелепой, грязной ошибкой на фоне того, что моя единственная подруга сейчас где-то одна и ей невыносимо плохо.

Я нашла её на старой, полусгнившей скамье в глубине запущенного сквера за клубом. Лейла сидела неподвижно, ссутулившись, сжимая в пальцах черную маску так сильно, что костяшки побелели. Она уже не плакала, но этот застывший, безжизненный взгляд пугал меня гораздо сильнее любой истерики. Она казалась полностью опустошенной, выжженной изнутри.

— Лейла! — я буквально упала перед ней на колени на грязный асфальт, хватая её за ледяные руки. — Боже, я тебя обыскалась! Что случилось? Кто тебя тронул? Скажи мне!

Она медленно, словно через силу, перевела взгляд на меня. В её глазах не было жизни, только какая-то бесконечная, тупая усталость.

— Я нашла его, Злат, — её голос прозвучал так тихо, что мне пришлось придвинуться вплотную. — Нашла Макса. Он стоял там, в толпе, на первом этаже... Я хотела подойти, хотела спросить, зачем он врал, что дома видит сны.

Лейла запнулась, и её губы едва заметно дрогнули, предвещая новый приступ слез.

— Он увидел меня. Точно увидел, я уверена. Мы встретились взглядами буквально на секунду... А потом он просто отвернулся и притянул к себе какую-то девчонку в красной маске. И поцеловал её. Прямо у меня на глазах, Злат. Так, словно меня вообще не существует. Словно всё то, что было между нами — те диванчики в кино, те слова, поцелуй... это просто мусор.

Я замерла, не зная, что сказать, чтобы не сделать еще больнее. В голове не укладывалось. Зачем? Зачем Макс, который годами ждал её внимания, который так бережно относился к ней в кино, совершил этот публичный акт жестокости? Это было совершенно на него не похоже. Это было слишком подло.

— Маленькая моя... — я обняла подругу, прижимая её голову к своему плечу, чувствуя, как она начинает мелко дрожать. — Тише. Мы во всём разберемся. Может, это была какая-то ошибка? Может, он был пьян и не узнал тебя?

— Плевать, — Лейла резко отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Мне просто нужно уехать отсюда. Сейчас же, пока я не начала орать.

Я выудила её телефон из сумочки и дрожащими пальцами начала вбивать адрес в приложении такси.

— Едем к тебе? — спросила я, надеясь на уют их квартиры и тепло.

— Нет! — Лейла испуганно вскинула на меня глаза. — Мама... она археолог, Злат. Она читает меня как открытую книгу. Стоит ей увидеть моё лицо в два часа ночи, она сразу поймет, что я не спала в своей кровати и что у меня случилась катастрофа. Я не смогу сейчас врать. Пожалуйста... давай к тебе. В этот твой склеп.

Я помедлила секунду. Возвращаться в дом, где всё пропитано присутствием Егора, где только что между нами произошло это... было невыносимо страшно. Но состояние Лейлы было важнее моих страхов и моего стыда. Ей нужно было убежище, и мой дом, каким бы мрачным он ни был, сейчас казался единственным местом, где мы могли спрятаться от этого жестокого мира.

— Хорошо. Едем ко мне, — я нажала кнопку заказа.

Через десять минут мы уже сидели на заднем сиденье такси. Лейла всю дорогу смотрела в окно на ночной город, а я сидела рядом, чувствуя, как внутри меня медленно остывает жар после комнаты наверху, сменяясь липким, тревожным предчувствием. Что теперь будет с нами всеми?

Мы приехали в дом, когда город еще не начал просыпаться, застыв в том странном, сером безвременье, которое наступает перед самым рассветом. Внутри было пусто, холодно и подозрительно тихо, но стены, казалось, все еще хранили эхо наших с Егором криков, впитав в себя яд последних дней. Лейла, не сказав ни слова, направилась в ванную. Ей нужно было смыть с себя этот вечер, этот проклятый клуб и тот поцелуй Макса, который выжег в ней всё живое, оставив на месте сердца обугленную дыру.

Я тем временем поднялась в спальню родителей на первом этаже. Плевать, что это их комната — заходить на второй этаж, ближе к территории Егора, было выше моих сил. Мое тело до сих пор горело, каждая клеточка помнила то, что произошло пару часов назад, и это пугало меня до тошноты. Я лихорадочно вытащила свежий комплект белья, пахнущий лавандовым кондиционером, быстро перестелила огромную кровать и приготовила для Лейлы свою чистую футболку и мягкие шорты.

Когда подруга вышла из ванной, она выглядела совсем крошечной, почти прозрачной в облаке пара. Её кудряшки слиплись от воды, а глаза, обычно такие искристые и живые, теперь напоминали два застывших стеклянных шарика. Она молча приняла одежду, благодарно, едва заметно кивнула и забралась под тяжелое одеяло, свернувшись калачиком.

— Лейл, а твои?.. — тихо спросила я, присаживаясь на край кровати. — Они не будут волноваться, когда поймут утром, что нас нет в комнате?

— Я напишу им СМС, как только начнет светать, — безжизненно, механически ответила она, глядя в стену. — Скажу, что я у тебя. Они мне доверяют... Просто я не хочу, чтобы мама видела меня такой. Не сейчас. Она слишком хорошо меня знает.

Я не знала, как ей помочь. Слова утешения казались мне дешевой пластмассой, ведь я сама прошла через это унижение. Я понимала её боль каждой частицей своего существа, потому что знала: предательство не имеет логического объяснения или оправдания. Оно просто ломает твой внутренний стержень пополам, и ты больше не знаешь, на что опираться в этом мире.

Лейла уснула быстро — видимо, психика просто выключилась, спасаясь от переизбытка боли. Я же не смогла сомкнуть глаз. Приняв душ и до красноты оттерев кожу мочалкой, словно пытаясь содрать с себя память о Егоре, я спустилась на кухню. Налила себе воды и просто сидела у окна, глядя, как серое небо за окном медленно наливается свинцом, превращаясь в бледный, безрадостный рассвет.

Егор появился только около семи утра. Дверь захлопнулась с тяжелым, металлическим лязгом. Он вошел на кухню, и я сразу почувствовала это — он был злой, взвинченный, от него буквально исходили невидимые волны тяжелой, давящей энергии. На нем была та же черная футболка, в которую я вцеплялась пальцами в той комнате... Я подскочила со стула, не давая ему начать разговор, не давая ему возможности разрушить зыбкую тишину этого утра.

— Лейла здесь, — быстро проговорила я, глядя в столешницу, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на дрожь. — Она спит в спальне родителей. Не шуми, пожалуйста.

К моему глубокому удивлению, он не стал задавать вопросов. Не стал спрашивать, почему она здесь в семь утра, не стал возмущаться «незваным гостям» или устраивать очередную сцену. Он просто замер посреди кухни, заполнив собой всё пространство. Я чувствовала, как он разглядывает меня — сверху вниз, изучающе, почти жадно.

— Почему ты еще не спишь? — спросил он наконец. В его голосе не было привычной ядовитой издевки, только глухая, беспросветная усталость и что-то еще, что я побоялась распознать. — Еще слишком рано. Ты выглядишь как привидение.

Я демонстративно отвернулась к окну, обхватив себя руками за плечи. Мой бок, там, где под кожей скрывался шрам, заныл тупой, тянущей болью.

— Это тебя не касается, Егор, — хрипло ответила я.

Я чувствовала его взгляд физически, словно он сверлил мне спину. Каждая пора моей кожи помнила его жар, его хриплое «мышка», его губы... Но я не оборачивалась. Я не могла позволить себе простить его за всё, что он сделал до этого. Я не могла забыть, что этот человек — мой личный разрушитель. И я всё еще не могла простить себя за то, что его матери больше нет, а мы с мамой заняли её место в этом доме.

Всё было слишком запутанно. Слишком грязно. И эта ночь в «Убежище», вопреки моим глупым, отчаянным надеждам, ничего не изменила между нами в лучшую сторону. Да, я хотела на одну ночь забыться, хотела почувствовать себя живой, желанной, не «той самой Златой» — и у меня это получилось. На тот короткий, дурманящий миг, когда Егор был невероятно нежным, я действительно ощутила себя значимой. Но это была лишь иллюзия, порожденная масками и темнотой.

Реальность наступила с этим холодным рассветом. И в этой реальности мы всё еще были врагами, запертыми в одном доме-склепе. Жертвой и охотником.

Я услышала его тяжелый, разочарованный вздох, а затем тихие шаги. Егор ушел к себе, так ничего больше и не сказав. Я с облегчением выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время стояла, задержав дыхание.

Иллюзия закончилась. Начался новый день, и он обещал быть долгим. Теперь мне предстояло не только зализывать собственные раны, но и собирать по кусочкам Лейлу. И почему-то мне казалось, что эта битва будет потяжелее всех предыдущих.

Егор вернулся на кухню спустя полчаса. От него пахло свежестью, горьковатым гелем для душа и чем-то металлическим. Влажные волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб. Он выглядел внешне спокойным, но в его глазах, всё еще покрасневших от бессонницы, плескалось такое острое напряжение, что воздух вокруг него казался наэлектризованным. Он замер в дверном проеме, неуверенно потер шею широкой ладонью и посмотрел на меня — долго, не мигая.

— Слушай... — он замялся, голос прозвучал непривычно мягко. — Раз уж ты всё равно не спишь... Может, поможешь мне? Там, в спальне матери... Днем должны мебель привезти, нужно прибраться до конца. Пыль протереть, окна... Я один не справлюсь, — он запнулся на последнем слове, словно признание собственной слабости давалось ему с трудом.

Я застыла с остывшей чашкой в руках, не веря собственным ушам. Егор приглашал меня в «святая святых» — в комнату своей матери? Меня — ту самую «мышку», которую он месяцами обвинял в её смерти? Ту, из-за которой, по его собственным словам, его жизнь превратилась в пепелище? Это казалось сюрреализмом, каким-то сбоем в матрице боли, которую мы выстроили. На глаза мгновенно навернулись слезы — от этой неожиданной просьбы, от его тихого, почти просящего голоса, в котором впервые за всё время не было ни капли яда.

— Хорошо, — шепнула я, сглатывая горький ком в горле. — Я помогу.

Мы поднялись на второй этаж. Сначала работали в тяжелой, давящей тишине, нарушаемой лишь гулким биением сердца. Я принялась за высокие окна, Егор взялся за люстру. Слышно было только шуршание микрофибры и плеск воды в пластиковом ведре. Но эта комната, светлая и пустая, не могла долго хранить молчание. Она словно требовала признаний.

— Она любила, когда в этой комнате было много света, — вдруг негромко произнес Егор, не оборачиваясь ко мне. Его голос эхом отразился от голых стен. — Говорила, что пыль — это просто спящие воспоминания, и их надо выгонять на солнце.

Сначала он говорил неохотно, короткими, рублеными фразами, но постепенно его прорвало. Словно плотина, которую он строил месяцами, дала трещину. Он рассказывал о матери так, будто открывал мне доступ к самому сокровенному, защищенному паролями хранилищу своей души. О том, как она пекла яблочные пироги по воскресеньям, и запах корицы заполнял весь дом; о том, как они вместе ездили в горы, и она заставляла его смотреть на звезды, пока шея не затечет; о том, как она умела смеяться так, что даже самый хмурый день становился ярче.

Я узнала другого Егора. Того, прежнего. Того, который учился в элитной школе не из-под палки, шел на золотую медаль и бредил большим футболом. У него были мечты, были настоящие друзья и планы, в которых не было места ненависти. Я слушала молча, боясь даже вздохнуть громче обычного, чувствуя, как через его слова на меня изливается бесконечная любовь, а следом за ней — ледяная горечь и невыносимая, черная боль.

— В тот вечер... когда пришло твоё сообщение... — Егор резко остановился и зажмурился, вцепившись пальцами в край металлической стремянки так, что костяшки побелели. — Что-то во мне сломалось. В первую очередь я винил себя. Она попросила меня дать ей время, сказала: «Егор, иди к ребятам, мне нужно собраться с мыслями до приезда твоего отца». Я, идиот, послушался. Ушел играть в приставку, пока она... пока она там, за этой стеной, решала, что ей делать с этой правдой.

Его голос сорвался на хрип. Он рассказывал, как бежал домой после звонка отца, как спотыкался о землю, не чувствуя ног, и как его мир окончательно рухнул в бездну, когда он увидел у ворот синие маячки скорой и накрытое простыней тело.

— Я нес этот гроб, Злат. Я кидал эту землю и чувствовал, что засыпаю самого себя, — он выдохнул это с такой мукой, что мне захотелось закрыть уши, чтобы не слышать, как кричит его израненное сердце. — Я до сих пор не могу простить себе за то, что оставил её одну. Это чувство... оно душит меня каждую секунду. Я задыхаюсь в этой вине.

Он медленно спустился со стремянки и посмотрел на меня. В его глазах я увидела то, что он так тщательно прятал за маской циничного подонка — маленького, испуганного мальчика, потерявшего единственный смысл жизни.

— А потом был Череп. Они нашли меня в этом состоянии и начали ломать. Превращать в монстра, которому плевать на правила. И этот монстр решил... что если я разделю эту боль с тобой, если я обвиню тебя во всем, мне станет легче. Что если я заставлю тебя страдать так же, как страдаю я, моя собственная вина утихнет. Что если я сделаю твою жизнь адом, мой личный ад перестанет так сильно жечь.

Егор сполз по стене и сел прямо на новый, еще пахнущий лаком паркет, обхватив колени руками. Я опустилась рядом, не чувствуя холода пола. Казалось, всё темное, что копилось в нем, теперь выходило наружу черным дымом.

Он признался в том, о чем я и так догадывалась, но слышать это было страшно. Он искренне считал, что у него есть полное, священное право уничтожать меня. За то, что я вообще дышала воздухом в его доме, за то, что заняла пространство, принадлежавшее его матери. В его голосе не было и тени жалости, когда он вспоминал, как методично разрушал мой мир. Он признавал, что не чувствовал вины, когда заставлял меня переодеваться при нем, когда швырял матрас на пол или когда использовал грязную ложь, чтобы рассорить меня с Димой. Для него я была лишь бездушным объектом для выплеска горечи.

— Озарение пришло там... в этой вонючей камере, — Егор поднял на меня взгляд, и я увидела, как дрожат его зрачки. Теперь в его голосе звенело тяжелое, свинцовое раскаяние. — Когда я увидел тебя после физрука. Когда понял, что я не просто «проучил» тебя, а нарисовал на твоей спине мишень для каждого ублюдка. Что ты реально могла погибнуть из-за моих игр.

Он говорил, и я впервые видела, как он примеряет на себя мою жизнь. Он ведь ни разу до этого не задумывался, каково мне было. Жить под прессом его ненависти, нести на хрупких плечах неподъемный груз вины за смерть человека, которого я даже никогда не видела. Я слушала его исповедь, содрогаясь. Было невыносимо больно — и за него, потерявшего ориентиры, и за себя, растоптанную его крестовым походом.

Егор с силой прижал ладони к лицу, его широкие плечи задрожали.

— Я запутался, Злата... — хрипло выдохнул он в свои ладони. — Я так скучаю по ней. Знаю, звучит по детски, но мне её не хватает до темноты в глазах. Я скучаю по тому парню, которым я был... но я понимаю, что та версия меня сгорела дотла. Я боюсь, что предал её память, превратившись в то, что она всегда презирала. Я не знаю, кто я теперь.

Я смотрела на его склоненную голову, на эти вечно взъерошенные волосы, которые я гладила в своем бреду, и во мне что-то окончательно надломилось. Несмело, почти не дыша, я протянула руку и коснулась его головы.

Егор тут же, словно только этого и ждал, опустился на мои колени, пряча лицо. Я запустила пальцы в его волосы, и из моих глаз хлынули слезы, которые я сдерживала вечность. Мы плакали вместе — тихо, надрывно, в пустой комнате, видевшей слишком много горя. Он обнимал мои колени так крепко, будто я была его последним шансом на спасение.

— Прости меня... — шептал он, и каждое его «прости» вибрировало в моем теле. — За каждое слово... за каждый гребаный поступок. За всю ту боль, которую я тебе причинил. Пожалуйста, Злата, если можешь... прости.

Но важнее всего были другие слова. Он перехватил мои ладони, сжимая их до боли, и посмотрел мне прямо в душу.

— Ты не виновата, Злата. Слышишь меня? Ты. Ни в чем. Не виновата. Нет в этом твоей вины, ни капли. Это был её выбор, её сердце... а я сделал тебя крайней.

Я зарыдала в голос, не в силах больше сдерживаться. Слышать это было невыносимо и целительно одновременно, словно с груди наконец-то сняли огромную гранитную плиту, которая не давала мне дышать с самого переезда. Все эти месяцы я считала себя убийцей, я съедала себя изнутри, медленно умирая вместе с ней.

Егор резко сел и притянул меня к себе, намертво заключая в объятия. В его глазах стояли слезы, которые он больше не прятал. Он не стыдился их перед той, которую сломал. Укачивая меня, как раненого ребенка, он продолжал твердить, перекрывая мои всхлипы:

— Ты не виновата... Ты ни в чем не виновата... Прости меня, маленькая... Прости.

Я уткнулась ему в плечо, отдавая всю ту боль, которую хранила за семью замками. Мы сидели на полу в комнате его матери, среди ведер и тряпок, и в этот момент старый груз наконец-то начал превращаться в соленые капли, впитывающиеся в его черную футболку.

Прошлого было не вернуть, раны затянутся еще не скоро, но впервые за долгое время в этом проклятом доме стало по-настоящему легко дышать.