Глава 21

Егор

Мы так и сидели на полу, среди строительной пыли, забытых тряпок и эха наших собственных криков. Злата, вымотанная слезами и этим эмоциональным адом, через который мы только что прошли, просто отключилась. Её психика сдалась, вырубив рубильник. Она спала, свернувшись маленьким, беззащитным клубочком у меня на груди. Её дыхание было тихим, прерывистым, пальцы всё еще судорожно сжимали ткань моей футболки, а щеки оставались влажными от слез, которые впитались в мою кожу.

Я сидел, прислонившись затекшей спиной к холодной стене, машинально поглаживал её по растрепанным волосам и то и дело оставлял легкие, почти невесомые поцелуи на её макушке.

Впервые за эти долгие, блядские месяцы в моей голове было абсолютно тихо. Никакого гула вины, никакого шепота мести. Исповедь выжгла из меня ту гниль, которая медленно и планомерно жрала меня изнутри со дня смерти матери. Мне стало легче. Физически легче, словно из легких наконец-то выкачали тонну застывшего бетона, и я снова смог сделать полноценный вдох.

Я смотрел на девушку, спящую в моих руках, на её подрагивающие во сне ресницы, и понимал одну кристально ясную вещь: я завязываю с этим дерьмом. Нахуй Черепа. Нахуй его свору, эти прокуренные гаражи, тупые малолетние интриги и эту мнимую власть, построенную на чужом страхе и слабости. Это болото тянуло меня на дно, превращая в тупое, агрессивное животное, и я сам, по собственной воле, позволял ему это делать. Но теперь с этим покончено. Я хочу жить дальше, и жить я хочу рядом с ней.

Я не строил иллюзий и не питал себя розовыми соплями. До хэппи-энда или хотя бы до простого, человеческого «нормально» нам было как до луны пешком. Я понятия не имел, что именно Злата чувствует ко мне сейчас, после этой ночи и этого разговора. Может, это просто слабость, стокгольмский синдром, поиск защиты или отчаянная попытка найти хоть какую-то опору после того, как я сам цинично выбил почву у неё из-под ног.

Но одно я знал точно: я её не отпущу. Никогда, блядь. Я вцепился в неё мертвой хваткой, и на этот раз я буду бороться за неё честно. В открытую. Особенно против этого куска дерьма Димы, который всё ещё строчит ей свои слезливые сообщения и искренне думает, что можно просто проблеять «прости», чтобы перечеркнуть своё трусливое предательство. Пусть только сунется в её сторону — я ему хребет сломаю, но на пушечный выстрел к ней больше не подпущу. Она моя.

Дверь спальни тихо скрипнула. Я инстинктивно напрягся, как цепной пес, поднимая тяжелый взгляд. На пороге стояла Лейла. Она выглядела помятой, с глубокими тенями под глазами, в чужой футболке, но в её взгляде уже не было паники, с которой она приехала ночью. Увидев нас на полу, сплетенных вместе, она на секунду замерла в шоке, а потом выразительно приложила палец к губам, кивая на спящую Злату — не смей будить.

Я коротко кивнул. Осторожно, стараясь не делать резких движений, подвел одну руку Злате под колени, вторую за спину и плавно поднялся на ноги. Она даже не проснулась, только тихонько, по-детски вздохнула и уткнулась носом мне в шею, обдав кожу теплым дыханием. Она была пугающе легкой, словно состояла только из хрупких костей и боли.

Выйдя из комнаты матери, я прошел по коридору и толкнул дверь своей спальни. Не гостевой. Своей. Аккуратно уложил Злату на широкую кровать, укрыл одеялом до самого подбородка и на секунду задержал ладонь на её бледной щеке. Убедившись, что она крепко спит, я бесшумно прикрыл за собой дверь и спустился вниз. Нужно было закрыть еще один вопрос.

Лейла нашлась на кухне. Она как раз допивала воду из стакана и, завидев меня, быстро сполоснула его в раковине, нервно смахивая с лица невидимые пылинки.

— Я поеду домой, — тихо сказала она, избегая смотреть мне в глаза. Весь её вид кричал о том, что она хочет сбежать отсюда как можно скорее. — Передай Злате, когда проснется, что я позвоню ей вечером.

Она попыталась пройти мимо, но я шагнул в сторону, наглухо перекрывая ей выход в коридор.

— Тормози, — я тяжело выдохнул, скрестив руки на груди. — Нам нужно поговорить.

— Я так не думаю, Егор. Мне сейчас вообще не до твоих разговоров, — она нервно дернула плечом, пытаясь обойти меня справа.

— Я в курсе, что вы вчера приперлись в этот ебаный клуб из-за Макса.

Лейла замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Её спина неестественно выпрямилась, и она резко развернулась ко мне, натягивая на лицо маску холодного, надменного безразличия.

— Мне уже всё равно на него. Пусть тусуется с кем хочет.

— Да нихуя тебе не всё равно, — жестко и безжалостно отрезал я. — Иначе бы ты не ревела из-за него всю ночь, забившись в угол.

— Ты не знаешь правды! — её голос сорвался на крик, в глазах блеснули злые, обиженные слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать. — Ты не видел то, что видела я!

— Согласен, — я спокойно кивнул, глядя на неё в упор, не поддаваясь на её эмоции. — Твоей правды я не знаю. Зато я знаю свою. Я нашел Макса в этом клубе. И он был в очень хуевом состоянии.

Лейла осеклась. Вся её колючая бравада испарилась в долю секунды, уступая место тревоге, которая проступила сквозь обиду.

— В смысле... в каком состоянии? Что с ним?

— В невменяемом, — я оперся бедром о столешницу, вспоминая эту грязь. — Я зашел в подсобку за барной стойкой. Какая-то малолетняя девка, из тех, что вешаются на всё, что движется, затащила его туда. Она пыталась его раздеть, уже стянула футболку, а второй рукой снимала всё это блядство на телефон, чтобы наделать компромата. Я еле успел вышвырнуть её оттуда за шкирку. Макс вообще не отдуплял, где находится и что происходит. У него зрачки были размером с блюдце. Он еле языком ворочал, ничего не соображал, пытался оттолкнуть её, но сил не было. Только и делал, что повторял твоё имя. Лейла то, Лейла сё. «Мне надо к Лейле».

Я сделал паузу, давая ей переварить информацию, наблюдая, как краска медленно покидает её лицо, и продолжил:

— Ему кто-то подмешал какую-то дрянь в бухло. Синтетику, судя по всему, причем конскую дозу. Я был злой как собака, хотел разнести там половину клуба, переломать пальцы этой малолетке и найти урода, который это сделал. Но времени на разборки не было — Макс бледнел на глазах, его начало трясти. Пришлось закидывать его на плечо, грузить в тачку и гнать в дежурную больницу на промывание. Я сдал его врачам в токсикологию, прежде чем вернуться в клуб.

Я посмотрел прямо в её расширенные, испуганные глаза, чеканя каждое слово:

— Я не знаю, какого хера он вообще приперся в этот гадюшник, с этим сама потом разбираться будешь, когда он оклемается. Но я уверен на сто процентов: Макс тебе не изменял. Он не тот человек, он за тебя глотку порвет. И сам бы он на ту дешевую девку даже по пьяни не полез. Его тупо подставили, Лейла.

Лейла стояла, прижав дрожащую ладонь к губам. По её щеке скатилась одинокая слеза, но на этот раз это были слезы не предательства и унижения, а дикого шока и страха за него.

— Спасибо... — хрипло, едва слышно выдавила она, глядя на меня так, словно видела впервые.

— Давай такси вызову? — предложил я, видя, что её штормит от этих новостей так, что она едва держится на ногах.

Она покачала головой, отступая в коридор и на ходу доставая телефон.

— Нет. Я сама. Мне нужно... мне нужно ехать. В какую он больницу попал?

Я продиктовал ей номер больницы. Мы коротко попрощались. Хлопнула входная дверь, и я остался один в тихом доме, точно зная, что Лейла сейчас помчится не домой отсыпаться, а прямиком в палату к Беркуту. И они со своим дерьмом разберутся.

А мне нужно было привести себя в порядок, выпить кофе и позвонить насчет мебели для маминой спальни. Сегодня начиналась новая жизнь, и в ней не было места для ошибок.

Мебель привезли ближе к полудню, когда солнце уже жарило вовсю, превращая воздух во дворе в липкое марево. Рабочие возились часа два, с грохотом выгружая коробки и собирая кровать, массивный шкаф и изящный туалетный столик для маминой спальни. Я следил за ними коршуном, не отходя ни на шаг, злобно шикая каждый раз, когда кто-то из них слишком громко ронял металлический инструмент на пол или с размаху хлопал дверцей. Злата всё ещё спала в моей комнате, укрытая с головой, и её сон сейчас был для меня священным, неприкосновенным.

Когда грузчики наконец собрали инструменты и ушли, оставив после себя тишину, я заглянул в спальню матери. Там пахло свежим деревом, лаком и какой-то стерильной чистотой. Никакой едкой гари, которая душила меня. Никакого грязного, кровавого прошлого. Эта комната снова стала светлой, и впервые за долгое время я смог переступить её порог без того, чтобы меня не скрючило от фантомной боли.

Я спустился на кухню и по-быстрому сварил легкий куриный суп — единственное, что умел делать нормально. Хотелось чего-то простого, горячего и домашнего, чтобы окончательно прийти в себя после безумной, изматывающей ночи и очистить голову от мути. Только я достал тарелку и собирался налить себе порцию, как телефон, брошенный на столе, коротко и требовательно завибрировал.

На экране высветилось: «Отец».

Я смотрел на эти буквы секунды три, чувствуя, как мышцы на челюсти сами собой сжимаются до скрежета, а в желудке образуется тяжелый ком. Хотелось с размаху нажать сброс или вообще швырнуть аппарат в стену, но я всё же, сцепив зубы, свайпнул по экрану и поднес трубку к уху.

— Да, — бросил я вместо приветствия. Голос прозвучал сухо, как наждачка, и предельно враждебно.

— Здравствуй, Егор, — отец тяжело вздохнул в трубку. На заднем фоне было тихо — ни музыки, ни смеха Натальи. Видимо, звонил не из номера роскошного отеля, а специально вышел на улицу, чтобы она не слышала. — Как вы там? Как ты? Как Злата, всё нормально?

— Нормально. Живы-здоровы. Дом стоит, — я отвечал рублеными, короткими фразами, строго по делу, не давая ему ни малейшей лазейки для душевных бесед и отцовских нравоучений.

— Ясно... — он снова тяжело вздохнул, и в этом звуке, в самом его приглушенном тоне проскользнула какая-то глухая, непривычная для него тоска. Будто он вдруг оглянулся вокруг на свою новую, идеальную жизнь и осознал, в каком дерьме оказался на самом деле. — Мы скоро приедем. Командировка заканчивается раньше, тут... дела. На днях будем дома. Хотел сказать, чтобы вы...

Я резко мотнул головой, отгоняя внезапный, жалкий укол жалости. Жалеть его? Тосковать вместе с ним? Нахуй это всё. Он сам разрушил нашу семью ради иллюзии молодости. Он сам привел в дом эту лицемерную тварь Наталью. Он сам закрывал глаза на то, во что превратилась моя жизнь, и на то, как мучилась, живя с ним под одной крышей, Злата. Ему нет оправданий. Он сделал свой выбор, когда перешагнул через память моей матери.

— Принял, — холодно перебил я, не дав ему договорить свои отцовские инструкции. — Счастливо добраться.

И нажал отбой. Бросил телефон на гранитную столешницу и оперся о неё обеими руками, тяжело, со свистом выдыхая через нос. В груди снова заворочался тот самый темный, ядовитый ком злости, который я сегодня утром так старательно пытался похоронить. Я взял половник, налил себе супа, надеясь, что горячая еда немного заземлит меня и успокоит расшатанные до предела нервы.

Но спокойно пожрать мне, как всегда, не дали.

С улицы донесся оглушительный, резкий грохот. Кто-то со всей дури начал тарабанить кулаками, а скорее всего и ногами, в наши высокие металлические ворота. Звук разнесся по двору набатом, отдаваясь гулким эхом от кирпичных стен дома.

«Блядь, только не это», — пронеслось в голове.

Я мгновенно подорвался с места, опрокинув стул. Злата спала на втором этаже, окна моей спальни выходили как раз на ту сторону улицы, и этот ебаный грохот мог вырвать её из долгожданного сна в любую секунду, снова вернув в липкий кошмар. В три прыжка вылетев из дома во двор, я на ходу сжимал кулаки, готовясь буквально размазать по забору того бессмертного ублюдка, который решил устроить этот концерт у моих ворот.

Я распахнул калитку так резко, что она жалобно лязгнула о кирпичный столб, едва не слетев с петель. За ней стояла Кристина. Растрепанная, тяжело дышащая, с размазанным макияжем и злая, как ночная фурия.

— Ты просто трепло, Грач! — сходу зашипела она, пытаясь нагло шагнуть во двор, но я наглухо, как монолит, загородил проход своим телом. — Какого хера ты меня вчера кинул в клубе?! Я ждала тебя там, как полная дура, в том белье, а меня в итоге поймал какой-то ублюдок из параллели, пока ты прятался! Ты бросил меня другому, Егор!

— Крис, сбавь тон, — я попытался осадить её, косясь на открытые окна второго этажа, где спала Злата. — Не ори под окнами. Иди домой проспись.

— А то что?! — её голос сорвался на истеричный визг, глаза метали настоящие молнии. Она была уязвлена до глубины души. — Нормальные пацаны так со своими девушками не поступают! Ты обещал, что найдешь меня! Ты дал слово!

Меня это окончательно взбесило. Терпеть этот дешевый, показушный концерт у себя дома я не собирался.

— С хуя ли ты взяла, что ты моя девушка, Крис? — грубо и громко оборвал я, наступая на неё так, что она была вынуждена сделать шаг назад, споткнувшись о гравий. — Ты забылась в своих фантазиях. Я тебе с самого начала, еще в первый день, когда мы только поцеловались, русским языком сказал: у нас отношения строго без обязательств. Никаких соплей, никаких претензий и никаких «девушек». Чистая механика.

— Я думала, мы давно перешагнули этот этап! — она возмущенно всплеснула руками, её голос дрожал от злости и унижения. — Мы же постоянно вместе! Мы везде вместе!

Я криво, зло ухмыльнулся, чувствуя, как внутри закипает ледяное, презрительное раздражение.

— Да? А тогда какого черта ты неделю назад спала с Гнидой на его хате?

Кристина мгновенно побледнела, её губы задрожали, и она с громким щелчком захлопнула рот. Гнида был конченым отморозком из нашей тусовки, психом, отбитым на всю голову, с которым даже Череп лишний раз старался не пересекаться без нужды.

— Ну? — я изогнул бровь, наслаждаясь её паникой. — Чего молчишь? Ты думала, я слепой или тупой? Думала, я не узнаю, что вы там кувыркались? Охуенный способ показать, что мы, блядь, «перешагнули этап».

— Я... я просто хотела, чтобы ты приревновал! — отчаянно выкрикнула она, судорожно глотая воздух и пытаясь найти хоть какое-то оправдание своей дешевой игре. — Ты же вечно холодный, как кусок льда!

Я тяжело, устало выдохнул. Вся эта драма вдруг показалась мне такой мелкой, картонной, плоской и бессмысленной. Я больше не хотел играть в эти игры.

— Детский сад, блядь. Слушай сюда, Крис, и запоминай, повторять не буду. Мне нравится другая. Тебе я никогда ничего не обещал и ни в чем не клялся. Мы закончили. Окончательно. Больше не звони и не ищи меня.

Её красивое лицо исказилось до неузнаваемости. Злоба смешалась с резким, унизительным пониманием. Она прищурилась, как дикая кошка, готовая выпустить когти.

— Ах вот оно что... Значит, вчера в клубе ты закрылся в випке с ней? С этой своей новой сукой?! Кто она, Егор?!

— Не твоё собачье дело, — отрезал я стальным, не терпящим возражений голосом.

— Я это так не оставлю, Грач! — выплюнула она мне в лицо, круто разворачиваясь на своих высоких каблуках. — Я узнаю, кто она, и мы еще посмотрим, как ей понравится быть с тобой! Ты пожалеешь!

Она зашагала прочь по улице, агрессивно цокая шпильками по асфальту, напоминая разъяренную птицу. Я не стал ничего отвечать и уж тем более бежать за ней, чтобы успокоить. Я сказал всё, что должен был, и закрыл эту дверь в своё прошлое навсегда.

Вернувшись в дом, я физически стряхнул с себя остатки этого грязного разговора. У самого подножия лестницы, зябко кутаясь в мою огромную для неё черную футболку, стояла Злата. Она стояла босиком на прохладном полу и нервно, почти до хруста в суставах, перебирала пальцами край ткани. Очевидно, проснулась от шума или от голоса Кристины.

Я подошел ближе, стараясь не делать резких движений. Расстояние между нами снова казалось мне огромной, непреодолимой пропастью — особенно после всего, что было между нами ночью, и после моего утреннего, вывернутого наизнанку признания.

— Это была Кристина, — спокойно сказал я, глядя прямо на неё, не пытаясь ничего утаить. Мне больше нечего было от неё скрывать. — Приходила устроить скандал из-за вчерашней игры.

Злата молчала. Я видел, как она инстинктивно напряглась, как по её шее пробежала мелкая дрожь.

— Я сказал ей правду, — продолжил я, понизив голос до мягкого баритона, чтобы не спугнуть. — Что между нами всё кончено. Окончательно. Сказал, что у меня к ней нет и никогда не было никаких обязательств. И что... что мне нравится другая.

Злата резко, словно от удара, опустила глаза в пол. Её густые ресницы мелко дрожали, а на обычно бледных щеках проступил яркий румянец. Она явно не знала, как вести себя со мной. Вчера утром мы были непримиримыми врагами, ночью — делили одну кровать в лихорадочном порыве, сегодня — плакали на полу, как два сломанных человека. Это было слишком тяжело, слишком запутанно для её хрупких плеч.

Я не стал её смущать, давить или требовать какой-то немедленной реакции или признаний. Ей нужно было время, чтобы научиться не бояться меня.

— Пойдем, — я мягко, но уверенно кивнул в сторону кухни. — Я там легкий суп сварил. Тебе нужно поесть, а то ветром сдует.