Глава 22

Злата

Внутри меня всё ещё штормило, словно я находилась в эпицентре невидимого урагана. Последние несколько дней слились в один бесконечный, безумный калейдоскоп, в котором перемешались тошнотворный запах больницы, удушающий страх перед неизвестностью, темная душная комната старого клуба, жаркие, сбивающие с ног поцелуи Егора и его искренние слезы на моих коленях среди строительной пыли. Моё сердце, казалось, превратилось в сплошной оголенный нерв, болезненно реагирующий на малейшее дуновение ветра. Но вместе с этой изматывающей хрупкостью пришло и что-то совершенно новое, незнакомое — твердое, стальное чувство, что я больше не жертва. Я выжила. Я выстояла. Я не сломалась.

Утром я переступала порог гимназии, внутренне сжимаясь и готовясь к привычным злобным шепоткам в спину, издевательским смешкам и косым взглядам. Я уже мысленно выстроила вокруг себя глухую, непробиваемую стену отчуждения. Но ничего этого не произошло. В коридорах было на удивление тихо и спокойно. Никто не тыкал в меня пальцем, никто не обращал на меня того липкого, токсичного внимания, к которому я, к своему ужасу, уже начала привыкать как к неизбежному злу.

Более того, на переменах ко мне робко, по одному, начали подходить одноклассники. Те самые люди, которые еще пару дней назад смеялись над фейковыми фото. Они прятали глаза, нервно мялись с ноги на ногу, подбирали слова и... извинялись. Просили прощения за то, что стояли в стороне, когда меня травили, за то, что поверили грязи, за то, что не заступились. Они наперебой твердили, что «сразу поняли» — всё это была грязная клевета, просто боялись пойти против толпы. Конечно, в их запоздалое «сразу поняли» верилось с трудом, но я видела в их глазах искренний стыд и принимала эти извинения коротким кивком. Злиться на них не было сил. Моя война закончилась.

Главная новость дня разлетелась по школе быстрее лесного пожара: на физрука завели реальное уголовное дело. Оказалось, что в ходе начавшейся проверки, инициированной матерью Лейлы, вскрылся настоящий ящик Пандоры. На этого ублюдка и раньше поступали анонимные и открытые жалобы от девочек — он годами домогался, распускал руки в пустых кабинетах, а с некоторыми ученицами, которых запугал до полусмерти угрозами сломать им жизнь, и вовсе спал. Но администрация школы, пекущаяся о своем «элитном» статусе, годами закрывала на это глаза, заминая скандалы и не проводя никаких реальных проверок.

Теперь же грянул гром. Со следующей недели всю школу экстренно переводили на онлайн-обучение до выяснения всех обстоятельств. Из коридоров и кабинетов полиция уже изъяла серверы с записями с камер видеонаблюдения, а директора и завучей ждала череда жестких, неприятных допросов у следователей. Школа гудела, как растревоженный улей, обсуждая, что виновных обязательно накажут, полетят головы, и в этот раз никто не выйдет сухим из воды.

Слушая всё это, я чувствовала странную, горькую радость. Радость от того, что справедливость всё-таки существует, пусть и добиваться её приходится кровью. Я прекрасно понимала: если бы не жесткое вмешательство влиятельных и неравнодушных родителей Лейлы, если бы не Егор с Максом, которые буквально выбили из физрука спесь и не дали это дело замять в тишине, ничего бы не вышло. Систему бы не сломали. Но, самое главное, я гордилась собой. Если бы я тогда промолчала, стерпела, опустила глаза, как те другие несчастные девочки до меня, он бы продолжал ломать чужие судьбы. Я кричала, я сопротивлялась. Этот шум привлек нашу «железную» историчку, и пусть она изначально повела себя как трусиха и встала на сторону коллеги-насильника, именно этот инцидент стал тем камешком, который вызвал очистительную лавину правосудия.

Мое сердце сжималось от щемящего сочувствия ко всем тем девочкам, которые попали в липкие руки к этому извращенцу до меня и не смогли дать отпор. Их сломали в этих стенах, но теперь этому кошмару пришел конец.

Единственное, что омрачало мой день победы, — это полное отсутствие Лейлы. Её не было на уроках, а мои звонки и сообщения улетали в глухую пустоту. Вчера днём Егор коротко, сквозь зубы обмолвился, что Макс попал в больницу после клуба. Подробностей он не рассказал, его лицо было слишком мрачным и закрытым, чтобы лезть с расспросами, но я сразу поняла: Лейла сейчас там, рядом с ним. Несмотря на её молчание, я решила, что после уроков обязательно поеду к ней домой или буду искать её по клиникам. Я нужна была ей так же сильно, как она мне все эти страшные дни.

На большой перемене телефон в кармане коротко завибрировал. Я достала его и увидела сообщение от мамы.

«Мы возвращаемся завтра утром».

И всё. Ни «как ты себя чувствуешь», ни «что у вас произошло», ни даже простого, формального «соскучилась». Это было её первое сообщение за всё время отсутствия. Пока я горела в огне скандала, лежала в больнице под капельницей, отбивалась от насильника и по кускам собирала свою жизнь, моя мать наслаждалась отдыхом с новым мужем, полностью вычеркнув меня из своей идеальной реальности.

Я посмотрела на экран, чувствуя, как внутри разливается абсолютный, звенящий холод. Это больше не причиняло той режущей боли, как раньше. Просто констатация факта. Я больше не ждала от неё ни любви, ни защиты. Моя пуповина наконец-то оборвалась.

«Хорошо», — сухо напечатала я в ответ и заблокировала экран. Больше никто из нас ничего не написал.

После уроков я даже не стала заходить домой, чтобы оставить вещи, а поехала прямиком к Лейле. Родителей, как я и ожидала, дома не было — они были на работе. Когда дверь открылась, у меня внутри всё оборвалось и ухнуло вниз. Лейла выглядела настолько раздавленной и бледной, с потухшим, мертвым взглядом и страшно опухшими от долгих слез веками, что моя первая мысль была пульсирующим ужасом: с Максом случилось что-то непоправимо серьезное.

— Боже, Лейл... Что стряслось? Как он? — выпалила я, переступая порог и бросая рюкзак на пол.

Она пропустила меня в квартиру, щелкнула замком и, вяло, почти безжизненно пожав плечами, произнесла голосом, в котором не осталось никаких эмоций:

— Макс меня бросил, Злат. Бросил, даже не успев начать со мной встречаться по-настоящему.

Я опешила. Сумка едва не выскользнула из моих рук. Я молча прошла за ней на светлую кухню и тяжело опустилась на стул, не в силах переварить услышанное. Это было похоже на злую шутку. Лейла села напротив, обхватила пустую кружку ледяными пальцами и начала рассказывать, глядя в одну точку.

Она подтвердила то, что днём мне вкратце бросил Егор. Макса действительно накачали наркотиками в клубе, и Егор отвез его на срочное промывание в токсикологию.

— Я вызвала такси от твоего дома и помчалась прямиком в ту больницу, как только Егор всё мне рассказал, — тихо, монотонно говорила Лейла. — Я так боялась за него, Злат, ты не представляешь. У меня сердце из груди выпрыгивало. Я влетела в палату, ожидая увидеть его... не знаю, слабым, больным. А он... он встретил меня абсолютно равнодушно. Посмотрел таким ледяным, чужим взглядом и холодно спросил: «Зачем ты здесь?».

Лейла судорожно, со всхлипом вздохнула, заново переживая этот момент.

— Я так растерялась от этого тона, что даже слова вымолвить не могла пару секунд. Потом попыталась его успокоить, села на край кровати, сказала: «Макс, я всё знаю, мне Егор рассказал. Я знаю, что тебе подмешали наркотики, это не твоя вина, я не злюсь». А он... он криво усмехнулся и сказал, что я наивная дура, раз верю всему, что мне говорят «благородные рыцари», и прощаю то, что видела своими глазами.

Из глаз Лейлы снова хлынули слезы, прочерчивая блестящие мокрые дорожки по щекам. Она не пыталась их вытирать.

— Он сказал, что поехал в этот клуб не просто так. Он поехал туда, потому что... потому что узнал, что в город вернулась его первая любовь. Они договорились встретиться там. И еще до начала этой дурацкой игры в маски... они уединились и переспали. А потом, видимо, кто-то действительно подсыпал ему дрянь в стакан, но, как он сказал мне прямо в лицо, «это уже ничего не меняет, потому что я выбрал её».

Она говорила это с такой невыносимой болью, с таким глухим, темным отчаянием, что у меня перехватило дыхание. По тому, как дернулось её лицо при упоминании «первой любви», я поняла: Лейла прекрасно знает, кто эта загадочная девушка. Они наверняка знакомы с детства, и в их истории есть что-то очень темное, сложное и болезненное. Но я не стала лезть с расспросами. Не стала спрашивать, кто она, откуда взялась и куда уезжала. Это было неважно. Важно было то, что мою подругу, яркую, сильную Лейлу, только что безжалостно растоптали.

Я просто встала, подошла к ней и крепко обняла, прижимая её голову к своей груди, давая возможность выплакаться до самого дна. В моей голове всё это совершенно не укладывалось в логичную картину. Зачем Макс так поступил? Это абсолютно не вязалось с тем парнем, который трепетно держал её за руку в кино, который вступался за меня перед школой. Да, возможно, я знала его слишком мало. И всё же... это казалось какой-то дикой, чудовищной ошибкой или глупым спектаклем. Но спорить с фактами, сказанными им лично, я не имела права.

Позже, когда Лейла немного успокоилась, умылась ледяной водой и мы перебрались в её уютную комнату с выключенным проектором, разговор свернул в другое русло. Лейла, укутавшись в плед с головой, с тревогой посмотрела на меня.

— А ты? — тихо спросила она, шмыгнув носом. — Что было с тобой в клубе после того, как нас разлучили охранники? Никто тебя не тронул? Не обидел? Я так боялась за тебя...

Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки мгновенно вспыхивают предательским жаром. Врать ей я не могла и не хотела.

— Нет, меня не обидели, Лейл. Никто чужой меня не тронул. Я... — я сглотнула пересохшим горлом, набираясь смелости, — я переспала с Егором. В той VIP-комнате.

Глаза Лейлы округлились до размеров чайных блюдец. Она замерла, смешно приоткрыв рот, и несколько долгих секунд в комнате стояла абсолютная, звенящая тишина. Шок на её лице был таким неподдельным, что, если бы ситуация в целом не была такой драматичной, это выглядело бы комично.

— Ты... с Егором?! — выдохнула она, подавшись вперед и выронив край пледа. — Обалдеть... Злата... Да ладно! И... как? Тебе... вообще понравилось?

Я покраснела еще гуще, чувствуя, как горят даже кончики ушей, и неловко, коротко кивнула, глядя на свои руки.

— Очень, — честно призналась я, нервно теребя край кофты. — Он был таким... нежным. Таким внимательным и, наверное, невероятно опытным, раз всё прошло так гладко и без боли. Я просто хотела на одну ночь забыть обо всем, почувствовать себя живой... Но самое главное, Лейл, Егор ведь не знал, что под маской я. Он до самого конца думал, что я какая-то незнакомка из клуба, случайная жертва игры. Это меня и спасло от стыда.

Лейла вдруг нахмурилась. Весь её шок мгновенно сменился жестким непониманием, она даже откинула плед в сторону, садясь ровно.

— В смысле — Егор не знал? — переспросила она, резко обрывая мою сбивчивую речь.

— Ну, я была в серебристой маске, там было темно, только ночник горел, — начала оправдываться я, не понимая её реакции. — Он не понял, кто я...

— Злата, тормози, — Лейла выставила руку вперед, словно защищаясь от бреда. — Ты сейчас серьезно? Ты думаешь, он слепой и глухой? Егор прекрасно знал, что мы с тобой были в клубе.

Я замерла. Сердце пропустило болезненный, оглушительный удар и тяжелым камнем рухнуло вниз.

— Что? — едва слышно выдавила я, чувствуя, как холодеют руки.

— Он сам мне утром на вашей кухне сказал! — уверенно произнесла Лейла, глядя мне прямо в глаза. — Сказал дословно: «Я в курсе, что вы вчера приперлись в этот клуб из-за Макса». Он знал, что ты там, Злат. С самого начала знал.

Слова подруги обрушились на меня, как многотонная бетонная плита. Я сидела на мягкой кровати, не в силах пошевелиться или сделать вдох. В ушах зашумело, как перед обмороком. Он знал. Он с самого начала знал, кого втащил в ту темную комнату, кого раздевал и чьи губы целовал.

Я побыла у Лейлы еще около часа. Мы пили ромашковый чай, который я заварила, я гладила её по спутанным кудрям и старалась хоть немного, хоть на миллиметр вытянуть её из этой черной ямы отчаяния. Кажется, ей стало чуточку легче — по крайней мере, она перестала плакать, её дыхание выровнялось, и она через силу, но согласилась съесть пару печений. Убедившись, что она в относительной норме и больше не смотрит в стену тем остекленевшим взглядом, я направилась домой.

Сначала я хотела немного прогуляться, чтобы проветрить голову. Зайти в супермаркет на углу, купить продуктов на ужин, а потом уже спокойно вернуться в нашу глухую кирпичную крепость и попытаться уложить в мыслях то, что сегодня узнала. Егор знал. Эта мысль безостановочно пульсировала в висках, отдаваясь каждым ударом сердца. Он знал, что под маской была я, и всё равно перешел черту. Но моим планам на спокойный вечер не суждено было сбыться.

Я успела пройти всего пару кварталов, свернув на более короткую дорогу. Сумерки уже начали сгущаться, проглатывая очертания домов и пряча лица редких прохожих. В тусклом, мигающем свете только что зажегшихся фонарей путь мне преградили. Кристина и три её неизменные подружки из «В» класса выросли передо мной, словно материализовались из теней. Кристина выглядела пугающе: её губы были плотно сжаты, а в глазах горел фанатичный, нездоровый блеск.

— Ну привет, мышка, — процедила она, наглухо преграждая мне дорогу и упирая руки в бока. От неё пахло сладким парфюмом и неприкрытой агрессией. — Разговор есть. Пошли-ка отойдем.

— Мне не о чем с тобой разговаривать, Кристина, — я старалась, чтобы голос звучал твердо и ровно, хотя внутри всё сжалось от ледяного ужаса, а колени предательски задрожали. Я сделала шаг в сторону, пытаясь обойти их. — Дай пройти.

— Ты тупая или притворяешься? — одна из её шестерок, высокая девчонка с тяжелым взглядом, грубо толкнула меня в плечо. — Сказано, пошли.

— Не трогайте меня! — я дернулась, инстинктивно прижимая сумку к груди, но они обступили меня плотным, непреодолимым кольцом.

Кристина схватила меня за локоть так сильно, что её длинные острые ногти впились в кожу даже через плотную ткань кофты. Я попыталась вырваться, закричать, но меня буквально, не давая опомниться, поволокли с тротуара в темный, грязный проулок между старыми гаражами и ржавой теплотрассой. В это время суток здесь не было ни души, только мусор бился под ногами на ветру.

Кристина с силой, от которой у меня клацнули зубы, швырнула меня к кирпичной стене.

— Какого хуя ты лезешь к Егору?! — зашипела она, наступая на меня и тыча пальцем мне в грудь. — Ты реально думала, что можешь прыгнуть в койку к моему парню, и тебе за это нихуя не будет?! Ты думала, я не узнаю?!

— Он тебе ничего не должен! И он не твой парень! — вырвалось у меня наперекор животному страху. Я вжалась спиной в шершавый кирпич, тяжело дыша. — И моя жизнь не должна тебя волновать! Оставь меня в покое!

Это стало последней каплей. Моя непокорность сработала как детонатор. Лицо Кристины перекосило от первобытной, уродливой ярости.

— Твоя жизнь?! Да ты просто ебаная подстилка! — взвизгнула она и наотмашь, с вложенной в движение ненавистью, ударила меня по лицу.

Удар был такой силы, что у меня в глазах вспыхнули ослепительные белые искры. Я потеряла равновесие и рухнула на грязный, разбитый асфальт. Инстинктивно я свернулась в комок, прикрывая голову руками, поджимая колени к животу, чтобы защитить не до конца заживший шрам, и крепко зажмурилась, надеясь переждать бурю. Но сгруппироваться мне не дали.

— Вставай, сука! — Кристина вцепилась мертвой хваткой в мои волосы у самых корней и резким, безжалостным рывком вздернула меня наверх, заставляя запрокинуть голову.

Я вскрикнула от пронзительной боли, и в этот же момент она с размаху ударила меня лицом прямо о свое поднятое колено.

Оглушительный, тошнотворный хруст в носу эхом отдался в черепе. Во рту мгновенно появился солоноватый, густой и горячий вкус крови. Я начала оседать, мир перед глазами поплыл темными кругами, но Кристина не отпускала волосы — она с силой потащила меня по земле, сдирая кожу на моих коленях и ладонях в кровь.

— Получай, тварь! Будешь знать, как раздвигать ноги перед чужими пацанами, шлюха! — орала она, тяжело задыхаясь от собственной злобы и физических усилий.

А потом подключились остальные. На меня со всех сторон посыпались удары. Меня пинали ногами — по ребрам, по бедрам, куда только могли достать. Я кричала, захлебываясь слезами и собственной кровью, заливающей подбородок, пыталась увернуться, но удары не прекращались. Каждое попадание тяжелой обуви выбивало из легких остатки кислорода.

— Чтоб ты сдохла, гнида! — плюнула Кристина, когда они наконец, тяжело дыша, остановились. Я лежала на земле, дрожа всем телом, скорчившись от боли, и харкая кровью прямо на грязный асфальт. — Это только начало, поняла меня? Еще раз увижу тебя рядом с ним — я тебя вообще урою. Никто не найдет.

Они ушли, громко обсуждая что-то и нервно смеясь, оставив меня одну в сгущающейся, холодной темноте переулка.

Я пролежала на ледяной, мокрой земле, наверное, минут десять. Меня трясло так сильно, что стучали зубы. Каждый вдох отдавался острой, режущей болью в ребрах — казалось, они сломаны. Лицо горело огнем, правый глаз начал заплывать, а кровь из разбитого носа и губ продолжала капать на асфальт, пачкая воротник. Я боялась пошевелиться. Боялась, что они где-то рядом, что они вернутся и добьют меня.

Сил встать или хотя бы доползти до дороги, чтобы попросить помощи или поймать такси, у меня не было. Дрожащими, перепачканными в крови и грязи пальцами я достала из кармана кофты чудом уцелевший телефон. Экран расплывался перед глазами. Нашла контакт Егора. Руки почти не слушались, пальцы скользили по стеклу, но я включила передачу геолокации в мессенджере и нажала кнопку вызова.

Гудки казались бесконечными, каждый из них бил по натянутым нервам.

— Злата? — его голос прозвучал так обыденно, так спокойно, что контраст с моей реальностью стал невыносимым, и я не выдержала, жалко всхлипнув в трубку.

— Егор... — я едва могла ворочать языком из-за разбитых, распухших губ. Мой голос был сиплым, чужим, полным неконтролируемого ужаса. — Пожалуйста... забери меня.

— Что случилось? Злата, блядь, где ты?! — его тон изменился за долю секунды, налившись жестким, звенящим, смертельным напряжением.

— Я скинула геолокацию... — прохрипела я, глотая соленые слезы вперемешку с кровью. — Просто... приезжай. Пожалуйста. Быстрее.

Я не стала ничего объяснять. Силы покинули меня. Я сбросила вызов, выронила телефон из ослабевших рук прямо в лужу и закрыла глаза, молясь только о том, чтобы он успел до того, как я окончательно отключусь от болевого шока.

Егор приехал так быстро, словно телепортировался или нарушил все мыслимые правила дорожного движения. Я услышала визг тормозов, хлопок двери и тяжелые, быстрые шаги. Я даже не успела до конца осознать происходящее, как сильные, дрожащие от напряжения руки бережно подхватили меня с холодного асфальта, прижали к груди и усадили в теплую, пахнущую его парфюмом машину.

Сначала мы помчались в дежурную травматологию. Врач в приемном покое, повидавший всякое, без лишних сантиментов вправил мне нос — боль была такой адской, ослепляющей, что я взвыла в голос, вцепившись в руку Егора мертвой хваткой. Он не шелохнулся, только побелел, глядя на мое лицо. К счастью, рентген показал, что обошлось без переломов ребер — только сильные ушибы и трещины. В остальном повреждения оказались не критичными, хотя всё тело ныло единой сплошной раной. Врач выписал целую гору мазей от ушибов и обезболивающее, предупредив, что синяки будут сходить долго, цвести всеми цветами радуги. На всякий случай я зафиксировала побои и взяла справку, но писать заявление в полицию прямо сейчас наотрез отказалась. У меня не было моральных сил на допросы. Если Кристина вздумает повторить свои угрозы — я незамедлительно дам делу ход. Егор с моим решением спорить не стал, но по его почерневшим глазам, по тому, как ходили ходуном желваки на его скулах, я видела: он пообещал себе разобраться во всём этом лично, и Кристине это с рук не сойдет.

Всю дорогу до дома в машине стояла тяжелая, наэлектризованная, удушающая тишина. Состояние Егора пугало меня не меньше, чем само избиение. Он вел машину так резко, словно участвовал в гонках на выживание. Его челюсть была плотно, до скрежета сжата, а костяшки пальцев, вцепившихся в кожаный руль, побелели от запредельного напряжения. Он был зол. Нет, он был в абсолютной, холодной, смертоносной ярости, мысленно перебирая варианты, кто мог сотворить со мной такое. Я не стала называть имен в машине. У меня просто не было сил на очередную войну прямо сейчас. Мне нужно было в безопасность.

Дома Егор сам, отвергнув мои слабые протесты, обработал мои ссадины на коленях и ладонях. Его движения были пугающе бережными, контрастируя с его мрачным видом. Он помог мне переодеться в чистую футболку и уложил в свою кровать, подложив дополнительные подушки под спину. Мы сидели в полумраке комнаты, укрывшись одним большим пледом. Егор лег рядом, прямо поверх одеяла, притянув меня к себе так осторожно, словно я была сделана из тончайшего хрусталя, готового рассыпаться от неосторожного вздоха.

Внутри меня всё трепетало от волнения. Каждое его прикосновение, даже такое невесомое, возвращало меня в ту темную комнату в клубе. И больше всего меня сводило с ума то, что Егор вел себя как ни в чем не бывало. Он ни словом, ни взглядом не выдавал, что знает правду. Он просто был рядом.

В итоге эта звенящая тишина стала невыносимой. Я не выдержала.

— Почему ты молчишь? — мой голос жалобно дрогнул. — Ты ведь... ты ведь знал, что это была я. Вчера в клубе. Лейла мне всё рассказала. Ты знал, кого поймал.

Егор тяжело выдохнул, зарывшись носом в мои волосы, и чуть крепче, но безболезненно прижал меня к себе.

— Знал, — спокойно, без тени раскаяния ответил он. — Я не хотел давить на тебя Злат. У нас и так было слишком много откровений на одно утро. Решил, что тебе нужно время, чтобы переварить всё то, что мы сделали. Я не хотел, чтобы ты испугалась. И больше всего я не хотел, чтобы ты жалела о том, что произошло.

Я спрятала лицо у него на груди, чувствуя, как горят щеки, несмотря на саднящую, пульсирующую боль в разбитой губе.

— Я не жалею... — искренне прошептала я в его футболку.

Егор замер, словно перестал дышать, а потом осторожно приподнял моё лицо за подбородок. В его темных глазах было столько нежности и невысказанного облегчения, что у меня перехватило дыхание.

— Тебе... понравилось? — хрипло спросил он, глядя мне в глаза, словно этот ответ был для него самым важным в жизни. — Я не сделал тебе больно? Ничего не повредил?

— Нет, ты не сделал мне больно. Мне очень понравилось, — честно ответила я, заливаясь густой краской стыда и признания. — Ты был таким нежным... и всё прошло так умело. Я даже не ожидала.

Я замолчала, и в этот момент в голову предательски, как ядовитая змея, заползла едкая мысль. Я представила, сколько таких неопытных дурочек, как я, или таких раскованных хищниц, как Кристина, побывало в этой самой постели до меня, раз он так виртуозно, так безошибочно всё умеет. В груди кольнула острая, колючая, первобытная ревность. Я не выдержала и ядовито уколола его:

— Конечно, с таким-то огромным опытом за плечами... Наверное, я у тебя уже сотая по счету, раз ты так хорошо знаешь, что делать.

Егор сначала опешил. Он моргнул, явно не понимая, откуда прилетела эта претензия, а потом вдруг... рассмеялся. Глубоким, искренним, бархатным смехом, от которого успокаивающе задрожала его грудная клетка.

— Что смешного?! — я вспыхнула от жгучей обиды, вырвалась из его рук, несмотря на боль в ребрах, и отвернулась к стене, сжавшись в комок.

— Эй... мышка, ну ты чего? Обиделась? — он тут же перестал смеяться, придвинулся вплотную и аккуратно обнял меня со спины, покрывая теплыми, успокаивающими поцелуями моё напряженное плечо. — Злата, послушай меня. Повернись. Ты не сотая. И не десятая. И даже не вторая. Ты — первая. Я тоже был девственником до вчерашней ночи.

Я замерла. Сердце споткнулось о ребра. Я медленно повернула к нему голову, смерив его недоверчивым, шокированным взглядом.

— Врешь. Ты слишком опытный для девственника. Так не бывает. Вы же парни... вы же все там, в своей компании...

Егор насмешливо поиграл бровями, на его губах расцвела та самая порочная, самоуверенная ухмылка.

— Спасибо, конечно. Ты только что подняла мою мужскую самооценку просто до небес. Можешь повторить это еще раз?

Но заметив мой хмурый, ожидающий взгляд, он стер улыбку и заговорил уже абсолютно серьезно, без тени иронии:

— Я ни с кем никогда не спал, Злата. Ни с Кристиной, ни с кем-либо еще. Да, я смотрел порно, я читал о сексе, я слушал треп пацанов, потому что... ну, я парень, гормоны никто не отменял. Но я никогда не торопился применять это на практике. Мне не хотелось спать с кем попало чисто ради галочки или статуса в стае. Я ждал... чего-то настоящего.

Я смотрела в его темные, глубокие глаза и читала в них абсолютную, безоговорочную правду. Осознание того, что для него это тоже было впервые, что мы оба разделили этот хрупкий, важный момент только друг с другом, накрыло меня теплой волной невероятного смущения и какой-то тихой, всепоглощающей радости. Я спрятала лицо в ладонях, не в силах сдержать улыбку, от которой больно натянулась разбитая губа.

Егор мягко отвел мои руки, переплел наши пальцы и поднес к своим губам, бережно целуя каждую сбитую костяшку.

— Так и должно быть у пары, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза, словно ставя печать на этих словах. — Я берег себя. И, видимо, вселенная не зря заставила меня ждать столько времени, раз послала мне такое сокровище.

От его слов по коже побежали мурашки. Он не спрашивал «будешь ли ты моей девушкой», он не намекал — он прямо и безапелляционно констатировал факт: теперь мы официально пара. Мое. Твоя. Я промолчала. Возразить было нечего, да и не хотелось. Эта тишина была уютной, безопасной и правильной, давая ему мой негласный, но самый искренний ответ.