Глава 23

Егор

Отец и Наталья вернулись через два дня. И лучше бы они, блядь, вообще не возвращались, а остались гнить в этом своем Сочи.

Атмосфера в доме мгновенно стала такой тяжелой и ядовитой, что её можно было резать тупым ножом. Они собачились постоянно. Тихо, сквозь зубы, за закрытыми массивными дверями своей спальни, чтобы мы не слышали, но это глухое, змеиное шипение разносилось по всем углам и вентиляционным шахтам. Пару раз отец даже не ночевал дома — просто спускался вниз посреди ночи, хлопнув входной дверью так, что дрожали стекла, заводил тачку и сваливал в неизвестном направлении до самого утра.

А я знал причину этой внезапной «семейной идиллии». Знал и, глядя на помятую, нервную Наталью за завтраком, едва сдерживал злорадную ухмылку. Наша с Максом приманка сработала на все сто процентов, без осечек. Эта меркантильная сука клюнула на фейковый профиль виртуального «миллионера», который крестный Беркута расписал как по нотам, и теперь активно крутила с ним роман в соцсетях, строча сообщения нон-стоп. Я видел, как она судорожно блокирует экран и прячет телефон под салфетку, стоит кому-то из нас зайти на кухню. Меня это грело. Это была моя персональная, сладкая месть. Я хотел довести дело до конца, до самого дна, чтобы она осталась у разбитого корыта, вышвырнутая на улицу моим же отцом. Я хотел, чтобы она захлебнулась в той боли, которую причинила Злате, и ответила за то, что косвенно убила мою мать.

Ремонт на втором этаже был полностью завершен. Рабочие ушли, оставив после себя запах лака и чистоты. Злата переехала в свою комнату, светлую и чистую. Из-за всей этой грязи с физруком и нагрянувших проверок из департамента школу экстренно перевели на дистанционное обучение, так что мы теперь торчали дома 24/7. И мы проводили это время вместе. Сидели на одном диване в гостиной с ноутбуками на коленях, делали вид, что внимательно слушаем монотонных учителей в зуме, а сами переплетались ногами под столом, общаясь в чате или просто касаясь друг друга.

До секса у нас больше не доходило. Я тормозил сам, сцепив зубы. Когда мы целовались — на кухне у холодильника, в темном коридоре, у неё на кровати — крышу сносило обоим. Она выгибалась в моих руках, как струна, её дыхание сбивалось, а я заводился так, что от возбуждения буквально темнело в глазах и джинсы трещали по швам от напряжения. Но я заставлял себя отстраниться, отлепиться от неё. Я хотел дать ей время. Хотел, чтобы сошли эти уродливые синяки от Кристины, чтобы её нервы восстановились после всего этого дерьма. Я не хотел быть тем, кто снова будет на неё давить, даже если она сама тянулась ко мне.

Но в этом доме ничего нельзя было утаить надолго. Отец не был слепым, хоть и был идиотом. Он видел, как я смотрю на Злату. Видел, как мы мгновенно замолкаем, когда он входит в комнату, и как она густо краснеет, стоит мне просто, будто случайно, коснуться её плеча.

И однажды вечером его прорвало.

Злата ушла наверх в душ, а я стоял на кухне у кофемашины, когда отец тяжело, с шарканьем шагнул на кухню и плотно закрыл за собой дверь. Он выглядел постаревшим лет на десять. Под глазами залегли глубокие, синие тени, широкие плечи ссутулились, словно он тащил на них мешок с камнями.

— Нам надо поговорить, Егор, — глухо начал он, тяжело опираясь руками о спинку барного стула.

— О чем? — я даже не обернулся, продолжая смотреть, как черная, горькая жидкость медленно льется в кружку.

— О том, что происходит между тобой и Златой.

Я мгновенно напрягся. Мышцы спины одеревенели. Медленно выпрямился, взял кружку и повернулся к нему, скрестив руки на груди.

— И что между нами происходит? Просвети.

— Не держи меня за идиота, Егор, — отец болезненно поморщился, потирая переносицу. — Я вижу, как вы друг на друга смотрите. Я вижу, что вы постоянно вместе, шушукаетесь по углам. Егор... это неправильно. Она дочь моей жены. Вы, по сути, сводные брат и сестра. Мы живем под одной крышей. Не морочь девочке голову, ей и так сейчас досталось в этой вашей школе. Прекрати эти игры, пока всё не зашло слишком далеко.

Слова «это неправильно» подействовали на меня как удар оголенным проводом. Внутри мгновенно вспыхнуло глухое, яростное пламя, сжигающее всё на своем пути. Я шагнул к нему, чувствуя, как мышцы на челюсти сводит от злости так, что заболели зубы.

— Неправильно? — выплюнул я прямо ему в лицо, и мой голос сорвался на агрессивный хрип. — Ты мне будешь читать ебаные лекции о том, что правильно, а что нет?! Ты?!

— Егор, успокойся, я не это имел в виду... — он поднял руку, пытаясь меня остановить, утихомирить, но меня уже было не заткнуть. Плотину прорвало.

— Нет, батя, ты послушай! Внимательно послушай! — я ударил кулаком по столешнице с такой силой, что чашка с кофе подпрыгнула, расплескав коричневые капли на белый камень. — Правильно — это не тащить в дом чужую бабу, когда твоя родная жена еще даже не собрала свои вещи! Правильно — это не разрушать свою семью ради меркантильной суки, которой от тебя нужны только твои бабки и статус! А мне ты теперь будешь указывать, как жить и кого любить?! После того, как ты предал маму? После того, как из-за твоих блядских, эгоистичных решений она легла в гроб?!

Отец побледнел как полотно. Каждое моё слово било его наотмашь, оставляя невидимые кровоточащие раны. Он опустил глаза в пол, и я с мстительным удовлетворением увидел, как задрожали его большие, сильные руки.

— Я знаю, сын... — его голос надломился, став жалким, тихим и старческим. — Боже, как же я знаю, что я натворил.

Он поднял на меня взгляд, полный такой глубокой, выедающей душу муки, что у меня на секунду перехватило дыхание. В этих глазах был ад.

— Я потерял всё, Егор. Я потерял её, я разбил твою жизнь... Я каждый божий день просыпаюсь в этой кровати и ненавижу себя за то, что сделал. Моя жизнь превратилась в фарс, в картонную декорацию. Но я люблю тебя. Слышишь? Несмотря ни на что, как бы ты меня ни ненавидел, ты — мой сын. Моя кровь. Единственное настоящее, что у меня осталось. И я просто не хочу, чтобы ты натворил ошибок, которые потом не сможешь исправить, как я. Злата... она хорошая, раненая девочка, но эта связь вас погубит. Общество вас сожрет. Наталья не даст вам жизни.

Я смотрел на него — на этого сломленного, раздавленного собственными ошибками человека, который раньше, в детстве, был для меня незыблемым героем, эталоном. Внутри меня всё разрывалось на части от противоречий. Я ненавидел его. Ненавидел за маму, за эти пустые стены, за всю ту грязь лжи, в которой мы оказались по его вине. Но сквозь эту черную, вязкую ненависть всё равно, сука, пробивалась тупая, пульсирующая, детская любовь к отцу. Тому отцу, который учил меня гонять в футбол по выходным, который носил меня на плечах и рассказывал сказки.

Горло сдавило железным, непроницаемым спазмом. Глаза защипало, и мне до одури, до позорной истерики захотелось просто осесть на пол и зарыдать, как маленькому пацану. Зарыдать от того, как мы все всё тотально проебали.

Я с силой впился ногтями в ладони, до боли, сдерживая эти блядские слезы. Я не мог позволить себе сломаться перед ним. Не сейчас.

— Мои ошибки — это только мои проблемы, отец, — голос звучал глухо, почти неузнаваемо, словно из склепа. — Я перестал воспринимать тебя серьезно в тот день, когда ты привел сюда Наталью и сказал называть её «членом семьи». Меня не волнует твоё мнение. И не смей лезть к нам со Златой. Вы со своей женой нас не касаетесь.

Я развернулся и быстро, почти бегом вышел из кухни, пока он не увидел, как предательски заблестели мои глаза. Оставил его стоять там, в тишине и одиночестве, на руинах семьи, которую он разрушил собственными руками.

Вечером мы лежали в её комнате, переплетясь ногами на узкой кровати. В окно бились ветки деревьев, предвещая дождь, а внутри царил наш собственный, изолированный от всего остального дома и мира мирок, пропахший её ромашковым шампунем и чем-то неуловимо сладким, что сводило меня с ума. Злата, уютно уткнувшись лбом мне в ключицу, водила пальцем по краю моей черной футболки и тихо рассказывала последние новости.

— Макс вообще пропал, — её голос дрожал от неподдельного сочувствия к подруге. — Полностью прекратил общение с Лейлой после той выписки. Не выходит на связь, заблокировал её везде, даже в мессенджерах. Она места себе не находит, плачет постоянно, говорит, что он предал её с бывшей.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на Беркута. Я и сам последние три дня пытался вызвонить этого придурка, чтобы узнать, какого хрена он творит, но Макс тупо игнорил и мои звонки, и сообщения. Словно сквозь землю провалился. Я крепче обнял Злату, зарываясь носом в её макушку и вдыхая её запах.

— Не гоняй, мышка. Я найду его. Выловлю и обязательно поговорю с ним. Вытрясу из него всю правду, если придется — выбью, чтобы Лейла не волновалась и знала всё как есть. Разберемся.

Она с облегчением выдохнула, и я, воспользовавшись моментом, приподнял её лицо за подбородок, затягивая в долгий, влажный поцелуй, который мгновенно стер все мысли о Максе и Лейле.

Разговоры о чужих проблемах испарились, уступая место тому густому электричеству, которое теперь постоянно искрило между нами. Мы изучали друг друга. Я исследовал каждый миллиметр её тела, выискивая те самые точки, от которых она теряла рассудок. Провел языком по чувствительной коже за ухом — она судорожно, со стоном выдохнула. Спустился обжигающими поцелуями к шее, легонько прикусив тонкую венку — она выгнулась навстречу, подставляясь, как кошка.

Я не стал долго медлить. Моя ладонь по-хозяйски скользнула по её бедру, забралась под край коротких домашних шорт и уверенно проникла под кружево трусиков. Злата вздрогнула и судорожно втянула воздух, когда мои пальцы коснулись её. Она уже была такой мокрой, такой горячей и податливой, что у меня самого сорвало все предохранители.

Она вцепилась зубами в моё плечо, чтобы не издать ни звука — за стеной, в любой момент, мог пройти отец. Это заводило меня еще сильнее. Риск быть застигнутыми, её сдавленные, жаркие стоны и эта дикая влага под моими пальцами били по мозгам похлеще любого адреналина.

Я начал медленно двигаться внутри неё, лаская её складки, задевая клитор, планомерно доводя её до исступления. Наклонившись к самому её уху, я обжег её кожу хриплым, тяжелым шепотом. Мне хотелось вывернуть перед ней все свои потаенные фантазии, посмотреть, как она отреагирует на мою тьму, на мои желания.

— Знаешь, как бы я тебя сейчас имел, мышка, если бы мы были одни? — прошептал я, ускоряя темп пальцев, чувствуя, как она инстинктивно сжимается вокруг них. — Я бы перевернул тебя на живот. Заломил бы твои руки за спину и сковал их металлом. Настоящими, жесткими полицейскими наручниками, чтобы ты даже дернуться не могла, только подчинялась.

Злата тихо, жалобно заскулила мне в ключицу, её щеки залил густой, яркий румянец, но она не отстранилась. Наоборот, подалась тазом навстречу моей руке, прося большего. — Я бы завязал тебе глаза плотным шелком, — продолжал я, безжалостно вплетая пошлые, грязные слова прямо ей в мозг, пока мои пальцы творили магию внизу. — Чтобы ты не видела, что я буду делать. Только чувствовала каждый мой шаг. Я бы брал тебя так жестко и глубоко, что ты бы сорвала голос, крича моё имя. Использовал бы на тебе всё... стэки, лед, оставил бы на твоей коже следы, укусы, чтобы каждый ублюдок в этом городе знал, кому ты принадлежишь. Вставил бы тебе кляп, чтобы ты могла только мычать и захлебываться от удовольствия, пока я жестко трахаю тебя перед огромным зеркалом...

От моих слов, от этой откровенной пошлости и бесстыдных фантазий, Злату просто разорвало изнутри. Она возбудилась так сильно, что её тело натянулось, как гитарная струна, готовая лопнуть. Она протяжно простонала мне в кожу, с силой до крови кусая плечо, и кончила. Мелко, часто содрогаясь в моих руках, сжимаясь вокруг моих пальцев и заливая их сладким, обжигающим соком.

Я криво ухмыльнулся, с торжеством победителя глядя на её покрасневшее, одурманенное лицо. Медленно вытащил пальцы из её шорт и, не сводя с неё потемневших от страсти глаз, облизал их.

— Блядь, какая же ты вкусная, — выдохнул я, слизывая её вкус со своей кожи.

Мое сердце колотилось как бешеное. Мне до одури, до сумасшествия нравилось её дразнить. Нравилось вытаскивать наружу своих внутренних демонов, говорить о самых грязных фантазиях и быть с ней абсолютно, пугающе честным. Я действительно хотел однажды попробовать с ней всё это дерьмо. И самое крутое, самое важное было в том, что Злата принимала меня. Она смущалась до слез, прятала пылающее лицо в подушку, но её тело кричало о том, что она явно не против стать моей во всех этих темных играх.

Я тяжело, со свистом выдохнул, заставляя себя вынырнуть из этого сладкого, липкого дурмана. Отрываться от неё было физически больно — тело требовало продолжения, кровь стучала в висках набатом, но я сжал зубы и неохотно отстранился, заправляя влажную от пота прядь волос ей за ушко.

— Мне нужно уехать, мышка, — негромко сказал я, поднимаясь с кровати. Медленно, чтобы не выдать дрожи в руках, — на ночь.

Злата тут же напряглась. Вся её расслабленность испарилась в секунду. В глазах мелькнула острая, неподдельная тревога, и она инстинктивно потянула на себя край пледа, прикрывая обнаженные ноги.

— Куда? На ночь глядя? Егор, что-то случилось?

— Хочу найти Макса, — я наклонился, опираясь руками о матрас по обе стороны от неё, и мягко поцеловал её в горячий лоб, успокаивая. — Вытащу этого придурка на серьезный разговор. Выясню, что за херня происходит в его голове, и почему он так по-скотски поступает с Лейлой. Спи, ладно? Всё будет нормально. Спокойной ночи, Злата.

Она неуверенно кивнула, хотя по её глазам было кристально ясно, что отпускать меня в эту темноту ей совершенно не хочется.

Я вышел из её комнаты, тихо прикрыв за собой дверь до щелчка, и легкая, расслабленная улыбка моментально, как по команде, сползла с моего лица, уступая место холодному оскалу. Я не сказал ей всей правды. Нахер ей сейчас эти кровавые подробности — она и так натерпелась из-за меня дерьма на десять лет вперед.

Да, я действительно собирался найти Макса, но это была лишь малая, самая безобидная часть моего плана на ночь. В первую очередь мне нужно было выцепить Кристину. И очень доходчиво, так, чтобы дошло до самых костей, до каждой нервной клетки, «поговорить» с ней о том, что бывает с теми, кто смеет распускать свои грязные руки на моё. Я собирался сломать её самоуверенность так, чтобы она при виде Златы переходила на другую сторону улицы. А потом у меня была забита стрелка с Черепом. Пора было окончательно, с корнем, оборвать все эти гнилые связи и поставить жирную, бескомпромиссную точку в моей карьере «отморозка».

Я шел по темному коридору, накручивая себя перед тяжелой ночью, разминая шею, когда мой взгляд внезапно зацепился за тонкую полоску желтого света на паркете.

Дверь в комнату матери была приоткрыта.

Кровь мгновенно ударила в голову, закипая от слепой, первобытной ярости. Какого, блять, хера?! Я же всё там вычистил, всё вымыл своими руками! Это была наша со Златой территория, единственный чистый островок в этом гребаном доме! Я сжал кулаки с такой силой, что хрустнули костяшки, и резко шагнул вперед. Я был готов влететь внутрь и за шкирку, по лестнице, вышвырнуть оттуда любого, кто посмел туда сунуться своими грязными ногами.

Но я замер на самом пороге, так и не сделав последнего, решающего шага.

На краю новой, еще пахнущей лаком кровати, болезненно сгорбившись, сидел отец. В его дрожащих, больших руках была намертво зажата старая семейная фотография в деревянной рамке.

Я открыл рот, чтобы рявкнуть на него, чтобы приказать убираться в свою спальню к Наталье, но слова намертво застряли в горле. До меня донесся его голос — глухой, надломленный, сорванный, совершенно не похожий на уверенный бас хозяина жизни, к которому я привык.

— Прости меня, Леночка... — отец говорил это в пустоту, глядя мертвым взглядом на фото, и по его щекам, в свете одинокого бра, текли слезы. Настоящие, блядь, слезы, которых я у него никогда в жизни не видел. Даже на похоронах. — Боже, какую же фатальную ошибку я совершил...

Он судорожно, со всхлипом вздохнул, нежно гладя большим пальцем холодное стекло над её улыбающимся лицом.

— Я зажрался. Просто зажрался от нашей хорошей, идеальной, спокойной жизни. Мне стало скучно. Мне захотелось чего-то нового, острого, и я, как последний старый идиот, всё разрушил своими же руками. Три года... три года я изменял тебе за спиной, спал с этой девкой по отелям, пока ты ждала меня дома с ужином. А потом, когда тебя не стало... когда я сам толкнул тебя в эту могилу, я притащил эту дрянь Наталью прямо в наш дом. На твое место. Как я мог? Чем я вообще думал, Лена?

Он уткнулся лбом в деревянную рамку с фотографией, и его широкие плечи мелко, жалко затряслись от беззвучных, душащих рыданий.

— Ты была моей единственной любовью. Единственной. А я понял это слишком поздно... только когда сам своими руками убил тебя. Я так хочу лечь рядом с тобой в эту черную землю, Лена... Я не могу без тебя. Я всё потерял. Я потерял тебя, я потерял сына... Я живу в аду.

Я стоял в темном коридоре, приросший к полу, слушая эту страшную, выпотрошенную исповедь, и чувствовал, как внутри меня что-то с оглушительным треском рвется на части.

Я сделал медленный, бесшумный шаг назад, подальше от спасительной полоски света. Сильно, до металлического привкуса крови сжал губы, до боли в суставах стиснул челюсти и запрокинул голову, глядя в белый потолок. Я пытался, изо всех ебаных сил пытался запихнуть обратно тугой, колючий ком, подступивший к горлу, не позволяя слезам вырваться наружу.

Это было невыносимо больно. Тяжело до такой степени, что грудную клетку сдавило прессом, и катастрофически не хватало воздуха. Видеть отца таким — сломанным в труху, жалким, постаревшим, осознавшим весь чудовищный масштаб своего блядского предательства — было сродни изощренной пытке. Мой внутренний пацан, тот самый десятилетний мальчишка, который когда-то смотрел на него снизу вверх с абсолютным обожанием, сейчас выл в голос. Он рвался туда, в эту залитую светом комнату, чтобы обнять его, уткнуться в плечо и сказать, что всё можно исправить.

Но я — тот Егор Грач, которым я стал сейчас, — остался стоять на месте в спасительной темноте.

Да, до него дошло. Да, он наконец-то прозрел, протрезвел от своей иллюзии и понял, что натворил и в какое непроглядное дерьмо превратил свою жизнь и жизнь своей семьи. Но это ничего не меняло. Абсолютно ничего. Его горькие слезы не могли поднять маму из могилы. Его запоздалое раскаяние не могло стереть те месяцы кромешного ада, через которые прошли я и Злата по его вине. Слова не возвращают мертвых, а сожаления не заживляют шрамы.

Я не могу его простить. Просто не могу. Эта пропасть между нами была залита кровью, и мостов через неё не существовало.

Я развернулся и бесшумно, как тень, спустился по лестнице, оставляя его наедине с его собственными призраками и той разрушительной правдой, с которой ему теперь придется жить до конца своих проклятых дней.

У меня впереди была своя война. И этой ночью я собирался в ней победить. Я толкнул входную дверь, шагая в прохладный мрак улицы. Охота началась.