Глава 24

Злата

Я проснулась от того, что дом, казалось, буквально сотрясался до самого фундамента. Сначала, сквозь вязкую пелену сна, мне почудилось, что на улице началась гроза или на первом этаже рухнул тяжелый шкаф. Но уже через секунду, окончательно вынырнув из небытия, я отчетливо различила голоса. Вернее, истошный, визгливый ор, от которого по позвоночнику мгновенно пробежал колючий холодок.

Ничего не понимая и тяжело дыша, я откинула теплое одеяло, накинула на плечи кофту и, стараясь не шуметь, выскользнула из комнаты. В коридоре второго этажа было зябко, а крики снизу доносились с такой пугающей отчетливостью, будто перекрытия и стены вдруг исчезли. Ругались Виктор и моя мать. Их голоса больше не были похожи на человеческую речь — они сливались в сплошной, грязный поток взаимных обвинений, яда и неприкрытой ненависти, которая наконец-то прорвала плотину.

Я замерла на верхней ступеньке дубовой лестницы, до побеления костяшек вцепившись в гладкие перила. Сердце глухо колотилось где-то в горле.

— Убирайся! Пошла вон из моего дома! — ревел Виктор так, что, казалось, в окнах звенели витражные стекла.

В его голосе не было ни капли от того сдержанного, солидного, вечно спокойного мужчины, которого я знала с момента переезда. Это был первобытный рык раненого, доведенного до абсолютной ручки зверя, осознавшего, что его предали.

— Ты не имеешь права! — истерично, срываясь на ультразвук, визжала мать. Послышался звон разбитой посуды. — Я твоя законная жена! Ты сам меня сюда привел! Ты не можешь выкинуть меня на улицу!

— Ты мне никто! — отрезал он с ледяным, убийственным цинизмом, от которого даже мне на лестнице стало жутко.

Я осторожно, стараясь не скрипеть деревом, спустилась на пару ступенек ниже и увидела их в просторном холле. Виктор стоял над ней, тяжело вздымая грудь, с перекошенным, багровым от ярости лицом. Рукава его дорогой рубашки были закатаны, галстук сбит набок.

— Собирай свои манатки и проваливай, — чеканил он каждое слово, как приговор. — Но только свои, ты поняла меня? Снимай цацки. Оставь сумку, которую я тебе купил на годовщину. Оставь ключи от машины. Ты уйдешь отсюда ровно с тем, с чем пришла в этот дом — с пустыми карманами и дешевым чемоданом!

— Ты пожалеешь об этом! — мать задыхалась от злых слез и бессильной злобы. Она ползала по полу, пытаясь судорожно удержать в руках какие-то разбросанные вещи и шкатулки. — Я это так просто не оставлю! Я тебя по судам затаскаю, я найму лучших адвокатов, ты у меня еще попляшешь, ублюдок!

Эта угроза, брошенная в лицо разъяренному мужчине, стала последней, роковой каплей. То, что произошло дальше, заставило меня вздрогнуть и оцепенеть, намертво прирастая к ступеням.

Виктор, окончательно потеряв над собой контроль и остатки аристократизма, резко шагнул к ней, грубо схватил её прямо за высветленные волосы и с животной силой потащил к входной двери.

— Пусти! Больно! Помогите кто-нибудь! — закричала мать, пытаясь вырваться, дико царапая его руки своими длинными ногтями, но Виктор словно не чувствовал боли.

Он рывком распахнул тяжелую входную дверь и поволок её на улицу.

Мои ноги сами сорвались с места. Я сбежала по лестнице, чудом не споткнувшись, и выскочила за ними во двор. Утренний, еще по-ночному прохладный воздух ударил в лицо, растрепав волосы. Я бежала за ними по вымощенной дорожке к воротам — босиком, растерянная, в полном ступоре, совершенно не зная, что мне делать, кричать или молчать. Мой мозг отказывался обрабатывать эту дикую, сюрреалистичную картину.

Виктор дотащил маму до высоких кованых ворот, распахнул калитку ногой и буквально, как мешок с мусором, вышвырнул её на улицу. Она споткнулась, не удержав равновесие, и с глухим стуком упала на колени прямо на жесткий асфальт, осыпая его проклятиями и рыдая.

Виктор с силой захлопнул металлическую дверь калитки, дважды провернул ключ в замке, отрезая её от нас навсегда, и привалился к холодному металлу широкой спиной. Его грудь тяжело вздымалась, он жадно хватал ртом воздух, глядя прямо перед собой невидящим, остекленевшим взглядом.

Повисла звенящая, жуткая тишина, нарушаемая только глухими, надрывными всхлипами моей матери по ту сторону забора.

Виктор медленно, словно пробуждаясь от транса, перевел взгляд на меня. Я стояла в нескольких метрах от него, босиком на ледяной плитке двора, зябко обхватив себя руками за плечи. В его глазах, на самом дне этой ярости, вдруг мелькнуло что-то пугающе похожее на вину. Он провел дрожащей рукой по лицу, стирая капли холодного пота.

— Прости меня, Злата, — хрипло, едва слышно произнес он, делая шаг в мою сторону, но тут же останавливаясь. — За то, что тебе пришлось это увидеть. Это грязно. Я понимаю... я прекрасно понимаю, что она твоя мать, и это выглядит чудовищно. Но по-другому я просто не мог. Я больше не мог дышать с ней одним воздухом, не мог смотреть на неё после всего...

Он замолчал, явно ожидая моей реакции. Ждал слез, истерики, криков. Наверное, любой нормальный подросток на моем месте бросился бы к воротам, стал бы колотить в металл, умолять пустить мать обратно, набросился бы с кулаками на отчима, который только что оттаскал её за волосы и вышвырнул, как бродячую собаку.

Но я стояла неподвижно.

Внутри меня было... пусто. Абсолютно, пугающе, звеняще пусто. Я прислушивалась к себе, отчаянно пытаясь нащупать хотя бы каплю обиды за мать или агрессии в сторону Виктора, но там ничего не было. Ни жалости, ни желания бежать за ней на улицу и успокаивать.

Возможно, это было неправильно. Возможно, с точки зрения морали я была самой плохой дочерью на свете. Но как я могла защищать ту, которая ни разу не защитила меня? Ту, которая хладнокровно променяла меня на комфорт и дорогие сумки, которая отвернулась и закрыла глаза, когда меня методично уничтожали, которая даже не удосужилась написать мне ни одного теплого слова, пока я лежала избитая и сломанная в чужой кровати?

Настоящая, невидимая пуповина между нами оборвалась задолго до сегодняшнего утра. И сейчас за железными воротами плакала не моя мама, а просто чужая, меркантильная женщина, которая сделала ставку не на того человека и с треском проиграла свою партию.

Я не стала ничего отвечать Виктору. Ни обвинять, ни утешать. Лишь неуверенно, зябко передернула плечами, медленно развернулась и пошла обратно в дом. Шаг за шагом, оставляя эту уродливую сцену развода позади себя.

Поднявшись на второй этаж, я зашла в свою комнату, защелкнула замок и прислонилась лбом к прохладной двери. Тишина огромного дома давила на уши. Сердце всё еще колотилось от переизбытка адреналина, но в голове билась только одна, по-настоящему важная мысль: где Егор?

Я подлетела к кровати и схватила с тумбочки телефон. Его всё еще не было дома. Он уехал вчера ночью, чтобы найти Макса, пообещав, что всё будет нормально, и до сих пор не вернулся. Часы показывали начало девятого утра. Тревога за него мгновенно, как цунами, вытеснила из головы и мать, и Виктора.

Дрожащими, непослушными пальцами я нашла в контактах его имя и нажала на вызов, молясь всем известным богам, чтобы он взял трубку, чтобы услышать его насмешливое «Ну что, мышка?».

Гудки тянулись бесконечно долго, выматывая душу, а затем оборвались равнодушным, сухим электронным голосом: «Абонент временно недоступен».

Я набрала номер Егора еще раз, потом еще. Ответа не было. Липкий, ледяной страх начал медленно, но верно скручивать внутренности в тугой узел. У меня было отвратительное, гнетущее предчувствие. Он ведь поехал ночью искать Макса, а Макс был в неадеквате. Вдруг они подрались? Вдруг Егор нашел Черепа и сорвался?

Мои пальцы дрожали над тускло светящимся экраном, когда телефон вдруг резко завибрировал прямо в руках. Я вздрогнула так сильно, что едва не выронила его на пол. На дисплее высветилось имя Лейлы.

— Лейла! — я ответила мгновенно, не дожидаясь второго гудка, отчаянно надеясь услышать хоть какие-то новости. — Слава богу. Ты не знаешь, где Макс? Егор поехал к нему ночью и до сих пор не...

— Злата... — её голос был искажен рыданиями до неузнаваемости. Она задыхалась, слова давались ей с таким чудовищным трудом, будто каждое из них причиняло физическую, режущую боль. — Злата... Макса... Макса забрали.

— Забрали? — я нахмурилась, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Куда забрали? В больницу? Ему стало хуже после клуба?

— В полицию... — Лейла сорвалась на отчаянный, надрывный, звериный вой, который ударил меня по барабанным перепонкам. — Его задержали за убийство, Злат!

Я застыла. Время в светлой, уютной комнате словно остановилось, а воздух мгновенно стал густым, тяжелым и лишенным кислорода.

— Что? — я нервно, надломленно рассмеялась, потому что мой мозг наотрез отказывался принимать этот кромешный абсурд. — Лейл, ты чего? Какое убийство? Это, наверное, какая-то чудовищная ошибка. Они перепутали! Так бывает!

— Нет никакой ошибки! — прокричала она сквозь истеричные слезы, и этот крик разорвал все мои иллюзии. — Это правда! Макс убил Черепа! Его взяли прямо там, на месте преступления, с кровью на руках! Злата, мне так страшно!

Убил Черепа.

Эти два слова прозвучали в тишине комнаты как судейский приговор, обрушив на меня тонну бетона.

— Я сейчас приеду, — севшим, совершенно чужим голосом сказала я и машинально сбросила вызов.

Я даже не помню, как оделась. Натянула первые попавшиеся джинсы, влезла в безразмерную толстовку, дрожащими руками вызвала такси и выбежала из дома, совершенно забыв про утренний скандал родителей и про то, что моя мать сейчас, возможно, всё еще сидит под забором.

Всю дорогу в прокуренной машине такси я безостановочно, как заведенная, набирала номер Егора. Снова и снова. «Абонент временно недоступен». Меня трясло так, что стучали зубы, и таксист пару раз бросал на меня встревоженные взгляды через зеркало заднего вида. Если Макс убил Черепа, а Егор поехал ночью к ним обоим... Боже, пусть с ним всё будет в порядке! Пусть он не будет в этом замешан! Пожалуйста, только не он.

Такси резко затормозило у типичной многоэтажки Лейлы. Я бросила водителю смятую купюру, выскочила из машины и сразу увидела её. Подруга сидела прямо на холодной бетонной скамейке у подъезда, сжавшись в крошечный комочек и спрятав лицо в ладонях. Её хрупкие плечи судорожно, безостановочно вздрагивали.

— Лейла! — я подбежала к ней, падая рядом на жесткие доски и крепко, до хруста обхватывая её руками.

Она уткнулась мне в плечо и зарыдала в голос, не стесняясь редких прохожих, цепляясь за ткань моей толстовки побелевшими, сжатыми в кулаки пальцами.

— Как он мог, Злат? — всхлипывала она, захлебываясь слезами и абсолютно черным, беспросветным горем. — Как он мог пойти на такое ужасное, зверское преступление?! Это же Макс! Наш Макс! Он же не убийца!

— Тише, маленькая, тише, умоляю, — я гладила её по растрепанным кудрям, хотя у самой жгучие слезы уже застилали глаза, а в груди зияла огромная, черная дыра тотального непонимания. — Мы еще ничего не знаем. Слышишь? Полиция часто ошибается. Может, это была самооборона. Может, его подставили те, кому Череп перешел дорогу. Мы во всем разберемся, я обещаю.

Мы сидели на утренней скамейке, обнявшись, и нас обеих колотило от ледяного шока. Это просто не укладывалось в голове, пазл не сходился. Макс — хладнокровный убийца? Тот самый Макс, который всегда был душой компании, который так искренне, заразительно смеялся на вечеринках и виртуозно играл в футбол? Тот правильный, честный и благородный парень, который бережно держал Лейлу за руку в темноте кинотеатра, боясь спугнуть? Он ведь единственный никогда не прогибался под больного на голову Черепа, ни разу не вступил в его грязную, криминальную банду, как бы тот ни пытался его туда затянуть. Макс всегда защищал нас, заступался за слабых, он физически, на генетическом уровне не был способен на такую хладнокровную жестокость. И самое главное — мотив. Мотив был совершенно не ясен, он ускользал. Зачем Максу убивать Черепа? Между ними никогда не было открытой вражды или дележа территории. Всё это казалось чьим-то больным, извращенным сценарием, в котором нас всех расставили как пешек.

И то, что телефон Егора, который обещал мне вернуться, был глухо выключен, пугало меня до тошноты, до одури. Потому что я нутром, каждой клеткой своего дрожащего тела чувствовала: мой Егор как-то неразрывно связан с этой страшной, кровавой ночью. И я должна была найти его раньше, чем это сделает полиция.

Мы всё ещё сидели на скамейке, оглушённые этим кровавым бредом, когда из-за угла дома вылетел Кастет — один из самых преданных, отбитых прихвостней Черепа. Он выглядел абсолютно невменяемым: глаза красные, безумные, куртка порвана, а грудь тяжело вздымалась от бешеного бега. Увидев нас, он остановился, и его лицо исказила гримаса такой первобытной, дикой ярости, что я похолодела.

— Ненавижу! Ненавижу вас всех, суки! — заорал он на весь двор, срывая голос, и бросился прямо на нас.

Мы даже не успели вскочить — реакция была парализована страхом. Кастет налетел на Лейлу, с силой толкнув её в грудь так, что она ударилась спиной о жесткую спинку скамейки.

— Ваш ублюдок за это ответит! — орал он, брызгая слюной, сжимая кулаки. — Макс будет гнить в тюрьме до конца своих дней, поняла?! Сгниет там, тварь, как падаль!

Он замахнулся и ударил Лейлу по лицу — небрежно, но с ненавистью. Я закричала, вскакивая и бросаясь на него, пытаясь оттащить его от подруги, но Кастет тут же переключился на меня. Жесткий, профессиональный удар наотмашь пришелся мне в плечо — я пошатнулась, а он вцепился в мою толстовку, вымещая весь свой шок и злость. Мы отбивались как могли, кричали, закрывая головы руками, пока сзади, как гром среди ясного неба, не раздался грубый мужской окрик:

— Эй, урод! А ну отошел от девчонок, быстро!

Двое крепких парней, проходивших мимо, бросились к нам. Один из них с ходу врезал Кастету под дых, а второй заломил ему руки за спину, жестко скрутив и прижав лицом к капоту припаркованной рядом машины.

Кастет дергался, как бешеный пес, пытаясь укусить своих пленителей. Он выплюнул кровь на асфальт, повернул голову в мою сторону и вдруг скривился в отвратительной, злорадной усмешке, от которой внутри меня всё похолодело.

— Дура ты, Злата! — прохрипел он, глядя мне прямо в расширенные от ужаса глаза. — Конченая дура, если реально веришь, что Грач тебя любит! Он прямо сейчас Кристине сопли вытирает, успокаивает её после ночи! И так будет всегда, слышишь?! Ты для него просто игрушка, которой он поиграет и выкинет на помойку, когда она испачкается!

Один из парней, державших его, не выдержал и с размаху дал ему по челюсти, заставляя заткнуться.

— С вами всё в порядке? — обернулся к нам второй спаситель, тяжело дыша.

Мы с Лейлой, дрожащие, бледные, судорожно закивали, бормоча слова благодарности. Лейла схватила меня за ледяную руку, и мы, не оглядываясь, бросились к подъезду. Залетели внутрь, промчались по лестнице и захлопнули за собой дверь квартиры, закрыв её на все мыслимые замки.

Оказавшись в безопасности, мы сползли по стене прямо в коридоре. Лейла, глотая горькие слезы, быстро объяснила, что её родители уже поехали в полицию. Они подняли все свои связи, чтобы через знакомых узнать, что на самом деле произошло ночью и что теперь будет с Максом. Нам оставалось только ждать. Но слова Кастета ядовитым, ржавым шипом засели у меня в мозгу. Он прямо сейчас Кристине сопли вытирает.

«Нет, — твердила я себе, пытаясь унять дрожь в руках. — Это ложь. Он просто хотел сделать мне больно. Он же из банды Черепа, он ненавидит нас. Егор не мог поехать к Кристине. Он же обещал... он был таким нежным вчера».

Чтобы доказать себе, что это грязная ложь, чтобы услышать его спокойный, уверенный голос и успокоиться, я снова достала телефон и начала звонить Егору.

Первые шесть попыток оборвались всё тем же бездушным автоответчиком. На седьмой раз, когда я уже почти отчаялась, в трубке раздался щелчок. Вызов приняли.

— Егор... — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. — Господи, где ты...

Но я не успела сказать больше ни слова.

— Злата, блядь, да что тебе надо?! — рявкнул он в трубку с такой раздраженной, холодной злостью, что я физически отшатнулась от телефона, словно от удара. — Я же сказал, мне сейчас вообще не до тебя! У меня тут проблем по горло! Отвали!

Его слова ударили меня наотмашь, больнее, чем кулаки Кастета или Кристины. Но то, что я услышала секундой позже, уничтожило меня окончательно. На заднем фоне, совсем близко к динамику, раздался тихий, женский стон. Стон, полный боли и какой-то интимной, надломленной слабости.

— Егор, пожалуйста... мне так больно... — это был голос Кристины.

Я сбросила вызов.

Телефон выпал из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о ламинат. По щекам хлынули горячие, беззвучные слезы.

Я сидела на полу в чужой прихожей, обхватив костлявые колени руками, и чувствовала, как внутри меня с оглушительным треском рушится весь мир. Тот самый мир, который я только-только начала склеивать по крошечным кусочкам. Эта боль была невыносимой. Она сжигала легкие, не давая сделать даже короткий, полноценный вдох.

Пока я сходила с ума от страха за него, пока молилась, чтобы он не оказался втянут в убийство, он был с ней. С той самой девушкой, которая втаптывала меня в грязь, била ногами по лицу и называла шлюхой. Мой Егор, который целовал мои шрамы и шептал, что я его сокровище, сейчас был рядом с ней. Защищал её. Утешал её.

Кастет оказался прав. Я действительно была конченой, наивной дурой.

Мы с Лейлой сидели на холодном полу в прихожей, крепко обнявшись и вцепившись друг в друга, как два утопающих, у которых выбили последнюю доску. Слезы высохли, оставив после себя лишь звенящую, выедающую изнутри пустоту. Минут через пять экран моего сброшенного телефона снова ярко вспыхнул, разрезая полумрак коридора. Он завибрировал, настойчиво и агрессивно требуя внимания. Звонил Егор. Я не потянулась за трубкой. Я просто смотрела на его светящееся имя абсолютно пустыми, стеклянными глазами.

Сколько прошло времени, я не знаю. Может, полчаса, а может, вечность. Более-менее придя в себя и уняв дрожь, Лейла первая начала шевелиться, медленно расцепляя наши руки. Я тоже моргнула, заставляя зрение сфокусироваться. Мой взгляд снова упал на телефон, который всё это время не прекращал вибрировать, сводя с ума.

Я протянула руку и подняла его. На заблокированном экране высветилась пугающая цифра: 115 пропущенных вызовов от Егора.

Еще вчера я бы запаниковала, почувствовала бы вину за то, что заставляю его нервничать. Но сейчас... сейчас внутри не было ни капли стыда или жалости. Ни единой эмоции. Я просто зажала кнопку питания на панели и хладнокровно выключила телефон, отрезая его от себя.

Мы молча, как две призрачные тени, поднялись с пола и направились на кухню. Включили свет, но чайник ставить не стали — ни у кого не было сил даже на глоток воды.

— Я не могу больше оставаться в этом дурдоме, Лейл, — тихо, но твердо произнесла я, нарушив тяжелую, давящую тишину. — Не могу вернуться в дом, где всё пропитано его ложью.

Лейла подняла на меня свои опухшие, уставшие глаза, и я рассказала ей всё. Про то, как проснулась от диких криков на первом этаже. Про то, как Виктор вышвырнул мою мать за ворота, таская её за волосы и лишив всего. Про то, что я ничего при этом не почувствовала. И про то, что этот бесконечный стресс, предательства и жестокость просто убивают меня. Я задыхалась в той реальности.

Лейла накрыла мою ледяную ладонь своей.

— Тебе нельзя туда возвращаться, Злат, — её голос звучал слабо, но убежденно. — И домой к маме тоже нельзя. Поживи пока у нас в загородном доме. Дача сейчас пустует, там есть всё необходимое, отопление и продукты. А главное — там тебя точно никто не найдет. Тебе нужно спрятаться и прийти в себя.

Я не стала долго думать. Взвешивать все «за» и «против» не было ни сил, ни смысла. Это был единственный идеальный выход из этого кошмара.

— Да. Спасибо, Лейл, — я благодарно сжала её пальцы.

Мы прошли в её комнату. Я одолжила у неё пару простых вещей на смену — спортивные штаны, теплую водолазку и белье, сложив всё это в небольшой рюкзак. Пока я переодевалась, Лейла вызвала со своего телефона такси до дачного поселка и достала из ящика стола связку ключей от загородного дома.

— Держи, — она вложила их мне в руку. Мы стояли у входной двери. Обе сломанные, уставшие, раздавленные событиями этого чудовищного утра.

— Я обязательно к тебе приеду, Злат, — пообещала Лейла, обнимая меня на прощание. В её глазах снова блеснули слезы. — Как только хоть немного разберусь в ситуации с Максом... Я всё выясню и приеду.

— Держись, Лейл. И звони мне, — я коротко кивнула, сглотнув горький ком в горле.

Я вышла из подъезда, ежась от прохладного ветра, и села на заднее сиденье ожидавшего меня такси. Машина тронулась с места, увозя меня подальше от города, от школы, от рухнувшей семьи и от человека, который прошлой ночью обещал мне безопасность, а сегодня променял меня на ту, что смешала меня с грязью.