Глава 26

Злата

Такси плавно затормозило у невысокого кованого забора, увитого еще голыми, сухими стеблями дикого винограда. Я расплатилась с водителем мятыми купюрами, подхватила свой небольшой, наспех собранный рюкзак с вещами Лейлы и вышла на улицу. Хлопнула дверца, машина тяжело развернулась на узкой дороге и уехала, оставив меня в абсолютной, звенящей тишине дачного поселка. Здесь воздух был другим — чистым, колючим, лишенным запаха бензина и городской гари.

Достав тяжелую связку ключей, я дрожащими, непослушными руками открыла калитку, а затем справилась с замками массивной входной двери. Переступив порог, я навалилась на дверь спиной и провернула защелку до упора, словно этот щелчок мог физически отсечь меня от всего того кошмара, который остался там, в городе. Внутри было сумрачно, прохладно и невероятно тихо. Мои колени внезапно подогнулись, не выдержав тяжести собственного тела, и я медленно, стирая курткой пыль с дерева, сползла по двери на пол.

В голове царил абсолютный, разрушительный хаос. Кусочки мозаики не желали складываться в единую картину.

Макс в полиции. В наручниках.

Череп мертв.

Егор... Егор с Кристиной.

От одной мысли о последнем грудную клетку сдавливало невидимыми стальными обручами так, что становилось физически больно дышать. Я сбежала. Просто трусливо, как побитая собака, сбежала от всего этого, потому что мой личный запас прочности иссяк окончательно. Я больше не могла бороться, не могла выяснять правду, не могла слушать ложь.

Внезапно вязкую тишину дома разорвал резкий, вибрирующий рингтон моего телефона, брошенного в карман. Я вздрогнула всем телом, словно от удара током. Судорожно вытащила аппарат, ожидая увидеть номер Лейлы с какими-нибудь новостями, но вместо этого на ярком дисплее высветилось короткое слово: «Мама».

Я несколько долгих секунд неотрывно смотрела на мигающие буквы. Внутри всё мгновенно заледенело. Еще вчера я бы, наверное, даже не взяла трубку, боясь её осуждения, но сейчас... сейчас какая-то неведомая, посторонняя сила заставила меня провести заледеневшим пальцем по экрану.

— Да, — безжизненно, совершенно сухим голосом произнесла я.

— Злата?! — в трубке раздался истеричный, срывающийся на ультразвук визг матери. — Ты где вообще шляешься?! Почему ты не берешь трубку с первого раза?!

— Что тебе нужно? — холодно спросила я, медленно поднимаясь с пола и глядя в окно.

— Что мне нужно?! — задохнулась она от искреннего, эгоистичного возмущения. — Твой отчим только что вышвырнул меня на улицу! Как бродячую собаку! А ты стояла там, на крыльце, и просто смотрела! Ты даже слова поперек ему не сказала! Почему ты не заступилась за родную мать?! Почему ты не пошла к нему, не поговорила, не попыталась ничего решить, умолять его?! Ты неблагодарная эгоистка, Злата! Думаешь только о себе!

Я слушала её крики, эти бесконечные, несправедливые упреки, и вдруг поняла одну пугающую вещь. Впервые в моей жизни слова матери не вызывали во мне ни привычного, сосущего чувства вины, ни желания оправдаться, ни даже обиды. Только глухое, тотальное, физическое отвращение. Я смотрела на неё сквозь призму всего, что пережила, и видела лишь жалкую, пустую женщину. Но она и не думала останавливаться, выплескивая на меня свой яд.

— И твой этот... Егор! — выплюнула она с такой концентрированной ненавистью, что я невольно напряглась, крепче сжав телефон. — Это он всё подстроил! Мразь малолетняя! Он обманул меня! Я приехала на встречу в ресторан, а там... там оказался совершенно другой мужик! Старый, наглый ублюдок, который высмеял меня прямо в зале, на глазах у всех этих людей! Унизил меня, заявил, что я повелась на дешевую фальшивку!

— И правильно сделал, — мой голос прозвучал так твердо, ровно и хлестко, что мать на том конце провода буквально поперхнулась воздухом.

— Что ты сказала?.. — прошипела она, не веря своим ушам.

— Я сказала, что Егор всё сделал абсолютно правильно! — я почувствовала, как внутри меня наконец-то с грохотом прорывается бетонная плотина, и вся та боль, которую я копила, глотала и прятала годами, выплескивается наружу очищающим потоком. — Он сделал то, что ты заслужила! Ты сама разрушила эту семью, мама! Ты три года спала с женатым мужчиной, ты пришла хозяйкой в дом, где только что умерла его жена! А потом ты бросила меня. Бросила на растерзание в этой проклятой школе, уехала развлекаться на курорт, ни разу не спросив, жива ли я, как я себя чувствую, когда я лежала в больнице! Тебе всегда были важны только деньги, статус и комфорт. И ты с легкостью променяла меня на них!

— Да как ты смеешь так разговаривать с матерью... — зашипела она, пытаясь вернуть контроль, но я её перебила, повысив голос до предела.

— Смею! Ты мне больше не мать. И я больше не твоя удобная, безмолвная, забитая дочь. Не смей обвинять Егора в своих грязных ошибках. И не смей звонить мне больше. На этом наше общение закончено. Навсегда. Прощай.

Я с силой нажала отбой. Грудь тяжело, судорожно вздымалась, словно я пробежала марафон. Пальцы дрожали так сильно, что телефон выскользнул из рук и с глухим, мягким стуком упал на ворсистый ковер.

Всё. Конец.

Я оперлась руками о собственные колени, наклонившись вперед и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Меня трясло от переизбытка адреналина и тяжести сказанных слов, но вместе с тем я чувствовала невероятную, опьяняющую свободу. Я впервые дала ей отпор. Впервые защитила свои границы. Невидимая пуповина, которая душила меня всю жизнь, наконец-то была перерезана.

Чтобы хоть как-то успокоиться и унять дрожь в руках, я подняла свой рюкзак и пошла осматривать дом. Он оказался небольшим, всего в один этаж, но невероятно уютным, словно созданным для того, чтобы прятаться в нем от жизненных бурь. Деревянные стены, пахнущие нагретой сосной и смолой, добротный каменный камин в углу гостиной, мягкие, крупной вязки пледы, небрежно брошенные на глубокие кресла.

Но больше всего мое внимание привлекли фотографии. Они были повсюду — в простых деревянных рамках на стенах, на каминной полке, теснились на полках книжных стеллажей. С этих снимков на меня смотрела Лейла. Вот она совсем маленькая, с забавными хвостиками, сидит на широких плечах у громко смеющегося папы. Вот они втроем с мамой на море, обнимаются, перепачканные мокрым песком, щурясь от яркого солнца. Вот Лейла в забавном колпаке задувает свечи на огромном торте, а родители с двух сторон целуют её щеки.

Глядя на эти остановленные мгновения чужого счастья, я невольно улыбнулась. Моя улыбка была слабой, вымученной, стягивающей саднящую кожу на лице, но абсолютно искренней. Я от чистого сердца радовалась за свою подругу. У неё была настоящая семья. Крепкая, любящая, безусловная. Семья, готовая разорвать любого за своего ребенка. Именно та идеальная картинка, о которой я всегда мечтала, закрывая глаза перед сном, но которой у меня никогда не было и уже не будет.

Внезапно виски прострелило такой резкой, пульсирующей болью, что я со стоном зажмурилась, схватившись за голову. Голова раскалывалась на части — неизбежные последствия чудовищного стресса, выплаканных слез, бессонной ночи, предательства и нервного срыва. Организм требовал пощады.

Я добрела до небольшой кухни, порылась в своем рюкзаке, нашла блистер с сильным обезболивающим и проглотила сразу две таблетки, запив их ледяной водой прямо из-под крана. Сил не осталось совсем. Внутренняя батарейка показала ноль процентов.

Едва передвигая ватными, непослушными ногами, я вернулась в гостиную, рухнула на большой мягкий диван, подтянула колени к самой груди, сворачиваясь в защитную позу зародыша. И, даже не накрывшись лежащим рядом пледом, мгновенно провалилась в тяжелый, темный, спасительный сон, лишенный сновидений.

Я проснулась от тихого, приглушенного шепота. Сознание возвращалось медленно, словно выныривая из густого, темного, липкого тумана, в котором я пряталась от реальности. Первое, что я осознала, пошевелив затекшими пальцами — мне больше не было холодно. Кто-то заботливо укрыл меня тяжелым, теплым флисовым пледом, аккуратно подоткнув края со всех сторон, создавая уютный кокон. Второе — невероятно аппетитный, сбивающий с ног аромат чего-то мясного, запеченного сыра и пряных специй, который нагло щекотал ноздри. Мой желудок, пустой со вчерашнего обеда, предательски, болезненно свело от резкого приступа голода.

Я приоткрыла тяжелые веки. В гостиной горел только мягкий, приглушенный желтый свет старого торшера, отбрасывая длинные тени на бревенчатые стены, а из кухни доносились приглушенные голоса. Один принадлежал Лейле — взволнованный, чуть срывающийся, а вот второй... низкий, бархатный, хрипловатый баритон с до боли знакомыми, властными интонациями.

Я нахмурилась, чувствуя, как сердце спотыкается о ребра. Лейла — понятно, это её дом. Но Егор? Мой воспаленный, перегруженный стрессом мозг, наверное, просто изощренно издевался надо мной, подкидывая жестокие слуховые галлюцинации. Откуда ему здесь взяться? Как он мог найти меня?

Скинув теплый плед, я спустила босые ноги на прохладный пол и, зябко поежившись, на ватных, негнущихся ногах пошла на эти голоса. Остановилась в дверном проеме кухни, вцепившись пальцами в косяк, и замерла, не в силах сделать ни вдоха, ни выдоха. Это была не галлюцинация. За небольшим деревянным обеденным столом, густо уставленным картонными коробками с горячей доставкой еды, действительно сидели Лейла и Егор.

Он выглядел абсолютно, катастрофически измотанным, словно не спал неделю. Его вечно идеальные темные волосы были растрепаны, под глазами залегли черные тени, на левой скуле наливался уродливый, багровый свежий синяк, а костяшки пальцев, которыми он сжимал чашку с кофе, были сбиты в кровавое месиво.

Внутри меня всё перевернулось вверх дном. Сердце сначала пропустило болезненный удар, а затем забилось как сумасшедшее, разгоняя по венам токсичную смесь жгучей обиды, невыносимой боли и... вопреки здравому смыслу, дикой, животной радости от того, что он жив и цел, что он здесь, в нескольких метрах от меня.

Услышав мои неуверенные шаги, они оба синхронно обернулись. Лейла, встретившись со мной взглядом, виновато и как-то очень вымученно, извиняюще улыбнулась.

— О, ты проснулась, — она неловко поднялась из-за стола, старательно пряча глаза. — Я... я пойду позвоню отцу. Узнаю, нет ли новостей от адвоката по Максу. Ешьте пока, всё остынет.

Она буквально, не оборачиваясь, сбежала из кухни, громко шлепая тапочками, тактично оставив нас наедине с этой невыносимой тишиной.

Егор тут же, словно отбросив всю усталость, встал из-за стола. Я инстинктивно, защищаясь от его близости, сделала шаг назад, но в небольшой дачной кухне отступать было некуда — спина уперлась в холодильник. Он подошел вплотную, возвышаясь надо мной. От него пахло морозной улицей, крепкими сигаретами, бензином и чем-то неуловимо тревожным, мужским. Не говоря ни единого слова, не давая мне опомниться, он просто сгреб меня в охапку, крепко, почти отчаянно, до хруста в ребрах прижимая к своей груди, словно боялся, что я исчезну, если он разожмет руки.

Меня словно током прошило. Запах его кожи, тепло его тела — всё это было таким родным, но память мгновенно, жестоко и услужливо подкинула стон Кристины в трубке и его злой, равнодушный рык: «Мне сейчас вообще не до тебя! Отвали!».

— Пусти! — я задергалась в его железных руках, упираясь ладонями в его твердую грудь, пытаясь оттолкнуть. — Отпусти меня, Егор! Уйди! Какого черта ты вообще сюда приехал, как ты меня нашел?! Возвращайся к ней, раз тебе не до меня! Возвращайся к своей Кристине!

— Злата, успокойся, пожалуйста, — он даже не шелохнулся, принимая мои удары, сжимая меня в своих объятиях как стальными тисками. — Выслушай меня. Просто выслушай.

— Я не хочу ничего слушать! — я замотала головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, обжигающие, горькие слезы бессилия. — Мне всё равно на твои оправдания! Отпусти! Я ненавижу...

— Я люблю тебя!

Его голос, хриплый, надрывный, громом раздался в тишине дачной кухни, отразившись от деревянных стен. Эти три слова ударили меня наотмашь, выбив абсолютно весь воздух из легких. Я замерла, широко распахнув глаза, и моментально перестала сопротивляться, неверяще, ошарашенно глядя на его бледное, напряженное лицо.

— Я люблю тебя, Злата, — повторил он уже тише, с какой-то отчаянной нежностью глядя мне прямо в глаза, и его сильные пальцы зарылись в мои спутанные волосы на затылке. — И поэтому я никуда отсюда не уйду, пока ты всё не узнаешь. Пожалуйста. Дай мне всё объяснить. Не делай поспешных выводов.

Я нервно, судорожно сглотнула и едва заметно кивнула, чувствуя, как мелко дрожат мои губы от подступающей истерики.

Егор тяжело, с явным облегчением выдохнул и начал говорить. Быстро, жестко, не утаивая ни одной грязной, страшной детали этой ночи. Он рассказал, как, обезумев от тревоги, поехал искать Макса, как интуиция привела его в заброшенные гаражи к парням Черепа и что именно он там увидел в темноте.

— Я нашел Кристину за диваном, Злат, — его голос стал глухим, полным брезгливости и отвращения. — Гнида изнасиловал её. Избил до неузнаваемости и взял силой, пока она не могла сопротивляться. Она истекала кровью, она даже не могла кричать от боли. Я отмудохал этого больного урода до полусмерти, переломал ему всё, что мог, вынес её на руках и повез в дежурную больницу.

Я слушала его, и у меня волосы шевелились на затылке от ужаса. Весь мой гнев, вся моя глупая, мелочная ревность мгновенно, без следа испарились, уступая место первобытному, ледяному ужасу и тошноте. Кристину... изнасиловали?

— Тот звонок, — Егор болезненно поморщился, прижимаясь своим горячим лбом к моему лбу, словно ища прощения. — Когда ты позвонила... Я как раз доставал её из машины у приемного покоя. На меня валились десятки звонков от парней о том, что Череп мертв, что Макс в ментовке с кровью на руках, у меня на собственных руках была окровавленная, стонущая девчонка... Я просто сорвался, Злат. Я рявкнул в трубку, даже не подумав. А стон, который ты слышала — это она плакала от невыносимой боли, когда я её перехватил. Я клянусь тебе своей жизнью.

Я находилась в абсолютном, тотальном, парализующем шоке. Мой мозг отказывался вмещать столько кошмаров за одни короткие сутки. Я посмотрела на его сбитые до мяса костяшки, на свежую ссадину на лице, представила, через какой кровавый, моральный ад он прошел за эти часы, пока я накручивала себя из-за своих комплексов...

— Прости меня, — прошептал он, и в его голосе звучала такая неприкрытая, отчаянная, обнаженная мольба, что моё сердце дрогнуло и окончательно сдалось. — Мышка, умоляю, прости меня за те слова. Я не хотел тебя ранить.

Я сама подалась вперед, крепко обхватывая его за шею, и всем телом прижалась к нему, зарываясь лицом в изгиб его надежного плеча.

— Тебе не за что просить прощения, — мой голос дрожал от хлынувших слез облегчения. — Ты поступил абсолютно правильно, Егор. Ты спас её жизнь. Это я должна просить прощения, что не поверила тебе, что сбежала, как трусиха...

— Я не остался с ней, — твердо перебил он, обнимая меня так крепко, словно пытался вплавить в себя. — Я сдал её врачам, убедился, что ей ничего не угрожает, и сразу же поехал искать тебя. Я бы ни за что не остался там. Ты — всё, что мне нужно.

Он отстранился, бережно вытер большими пальцами влагу с моих щек, заставляя смотреть на него, и потянул меня к деревянному стулу. Сам сел, а меня, не дав даже возразить или смутиться, уверенно усадил к себе на колени, как маленькую девочку. Я инстинктивно обняла его за широкие плечи, чувствуя, как его сильные руки по-хозяйски, успокаивающе ложатся мне на талию. Запах горячей пиццы смешивался с запахом его кожи, но сейчас еда волновала меня меньше всего на свете.

— Сегодня, пока я гнал машину по этому кровавому дерьму, по ночному городу, — Егор посмотрел на меня снизу вверх, и его темные глаза были пронзительно, пугающе серьезными, — я окончательно понял одну вещь. Я больше не могу без тебя, Злата. Я люблю тебя. Я до одури, до панической атаки, до животного ужаса боялся тебя потерять. Когда ты отключила телефон, я думал, я сдохну прямо в том больничном коридоре.

Его признание, такое искреннее, тяжелое и обнаженное, окончательно выбило у меня почву из-под ног. Я опустила глаза, пытаясь справиться с бурей эмоций.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки, но прятать свои чувства, играть в гордость больше не было никакого смысла. — Очень сильно люблю, Егор. Поэтому мне было так невыносимо больно... от одной только мысли, что ты можешь быть с кем-то другим. Что ты выбрал её. Но...

Я замялась, поднимая на него полный тревоги, испуганный взгляд.

— Я боюсь. Мы ведь живем под одной крышей. Наши родители... Пусть они и ругаются сейчас, пусть Виктор и выгнал мою мать, но мы всё равно номинально сводные. Я боюсь, что всё это — неправильно. Что нас осудят, что всё станет только грязнее и хуже.

Егор не дал мне договорить. Он властно, жадно накрыл мои губы своими, прерывая поток моих сомнений и страхов глубоким, собственническим поцелуем, от которого по всему телу мгновенно пробежал жар.

— Мне плевать на всех, — хрипло, тяжело дыша ответил он, оторвавшись от моих губ всего на миллиметр. — Плевать на отца, на твою меркантильную мать, на то, что скажет общество или школа. Это моя вина, Злата. Это я изначально всё разрушил, я довел тебя до слез, я втянул тебя в этот кошмар своими руками. И я клянусь тебе: я искуплю свою вину за всё, что сделал. Я решу абсолютно все проблемы. Никто не посмеет сказать тебе и слова. Просто будь со мной.

Я смотрела в его глаза, пылающие абсолютной уверенностью, защитой и решимостью, и понимала, что больше не хочу никуда бежать. Мой дом был здесь, в его руках. Я кивнула, снова прижимаясь к его губам, отвечая на поцелуй со всей скопившейся нежностью.

Наш поцелуй прервался так же резко, как и начался. Дверь на кухню с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и внутрь влетела Лейла. Она была бледнее мела, её всю крупно трясло, а по щекам градом катились крупные, отчаянные слезы.

Мы с Егором мгновенно отстранились друг от друга. Я подскочила с его колен, чувствуя, как внутри снова всё сжимается от ледяного, липкого страха.

— Лейла, что случилось? — бросилась я к ней, перехватывая её трясущиеся, ледяные руки.

— Я... я дозвонилась до папы... — задыхаясь от рыданий, с трудом выдавила она, оседая на ближайший стул, словно у нее подкосились ноги. — Макс... Макс дал признательные показания! Он сказал следователям, что это он убил Черепа! Злата, он официально признал свою вину!

Её голос сорвался на отчаянный, надрывный, звериный крик, который резанул по ушам. Я обняла её за плечи, крепко прижимая к себе и гладя по волосам, а Егор грязно, зло выругался сквозь зубы и тут же достал из кармана телефон.

— Тихо, Лейла, успокойся. Мы сейчас всё узнаем, — жестко, но уверенно произнес он, набирая номер отца. Он нажал на кнопку громкой связи и положил мобильный прямо на деревянный стол, чтобы мы обе могли слышать правду. Гудки длились недолго.

— Да, Егор. Я как раз собирался тебе звонить, — голос Виктора звучал устало, глухо и предельно серьезно, без тени эмоций.

— Пап, что там с Максом? Лейле отец только что сказал про чистосердечное. Это правда или менты давят?

— Правда, сынок, — тяжело, со скрипом вздохнул Виктор. — Я только что говорил со своим знакомым, Алексеем Костылем, он работает в органах на высокой должности и пробил информацию изнутри. Макса действительно задержали прямо на месте преступления, возле тела. Он не сопротивлялся при аресте и уже официально дал показания под протокол. Вину свою он полностью признал.

Лейла рядом со мной тихо, жалобно заскулила, пряча лицо в ладонях, её плечи содрогались.

— Блядь... — выдохнул Егор, с силой потирая переносицу, закрывая глаза. — Пап, послушай меня. Ему нужен охеренный адвокат. Самый лучший, самый дорогой, который только есть в городе. Деньги не проблема, я продам всё...

— Успокойся, Егор, — мягко, по-отцовски перебил его Виктор. — Я уже всё это сделал. Лучший адвокат по уголовным делам уже нанят, проплачен и сейчас работает с ним в изоляторе. Знакомый Алексей тоже обещал посодействовать с этим вопросом и лично проследить, чтобы всё было в рамках закона и на парня не вешали лишнего. Будем вытаскивать парня. Сделаем всё возможное.

Услышав это, я прикрыла глаза и шумно, с огромным облегчением выдохнула. Словно многотонная бетонная плита свалилась с груди. Лейла продолжала тихо всхлипывать, но её дрожь немного унялась — слова Виктора дали ей ту самую тонкую, спасительную соломинку надежды.

— Спасибо, пап, — голос Егора дрогнул. Он сказал это так искренне, так проникновенно, без тени привычного сарказма. — Спасибо тебе огромное за всё.

— Будем на связи. Береги девочек, из дома не выходите, — тепло, с заботой ответил Виктор и отключился.

От меня не укрылось то, как кардинально, до неузнаваемости изменился тон их разговора. Никакой привычной, токсичной вражды, яда, упреков или холодного презрения. Отношения между ними стали другими — чуть теплее, человечнее, доверительнее. Эта перемена, произошедшая на фоне всего этого кровавого кошмара, странным образом согревала. Егор наконец-то позволил отцу быть отцом.

Ближе к вечеру во двор въехала машина. Приехали родители Лейлы — уставшие, постаревшие на пару лет за эти сутки, бледные, но собранные. Они забрали дочь домой, в городскую квартиру, чтобы быть поближе к адвокатам и мгновенно получать новости из изолятора. Лейла на прощание крепко обняла меня, тихо, сквозь слезы поблагодарив нас обоих за поддержку.

Когда их машина скрылась за поворотом, шурша шинами по гравию, мы с Егором остались одни в пустом загородном доме, окруженном лесом. Возвращаться в городской дом, где всё еще пахло скандалами и прошлым, нам пока совершенно не хотелось. Нам нужно было зализать раны. Вместе.

Шум горячей воды в душевой кабине заглушал стук моего собственного сердца, смывая в слив остатки этого безумного, чудовищно тяжелого дня. Я стояла под тугими, обжигающими струями, закрыв глаза, и чувствовала, как ледяное напряжение медленно, капля за каплей, покидает сведенные судорогой мышцы. В голове, очищенной от паники, пульсировала только одна, невероятно ясная мысль — за стеной ждет Егор. Мой Егор. Тот самый парень, который прошел сегодня через кровавый ад, который спас чужую жизнь, но вернулся ко мне, потому что я стала его домом.

Внизу живота разливалось тяжелое, сладкое предчувствие. Мне до одури, до дрожи в коленях хотелось стереть между нами любые оставшиеся границы. Хотелось ощутить его кожей, почувствовать его как можно ближе, без преград, без недомолвок и без страха быть застигнутыми врасплох.

Выключив воду, я не стала надевать приготовленную одежду Лейлы. Вместо этого я просто взяла с полки небольшое, пушистое белое полотенце и плотно обмотала его вокруг тела, заправив край на груди. Оно едва прикрывало бедра, оставляя плечи, ключицы и ноги полностью обнаженными. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая.

Я взялась за холодную металлическую ручку, бесшумно приоткрыла дверь ванной и уже собиралась шагнуть в полумрак коридора, как вдруг услышала его голос. Егор с кем-то разговаривал по телефону в гостиной.

Я замерла, инстинктивно прижавшись плечом к косяку и прислушиваясь. Что говорил собеседник на том конце, было совершенно не разобрать, но ответы Егора звучали в тишине деревянного дома предельно четко. Его голос был холодным, как хирургическая сталь, и абсолютно безжалостным.

— Я и не обязан находиться в больнице, Кристина, — жестко, отрубая каждое слово, чеканил он. — Я сделал то, что должен был сделать любой нормальный мужик на моем месте, увидев то дерьмо. Не больше. Я оплатил палату.

В трубке послышался сдавленный, жалкий всхлип, но Егор даже не дрогнул. В его тоне не было ни капли сочувствия или желания утешать.

— Я русским языком, глядя тебе в глаза, предупреждал тебя, что у меня есть девушка. И я ни на секунду не забыл и не простил того, что ты со своими шавками сделала со Златой в том переулке. У меня руки чесались дать тебе хороших пиздюлей за её слезы, но судьба сама тебя наказала. Жестоко, страшно, но как есть. Больше мне тебе сказать нечего. Выздоравливай и удали мой номер. Навсегда.

Раздался короткий, сухой писк сброшенного вызова.

Я стояла в дверях ванной, и по моим распаренным щекам текли беззвучные слезы. Но это были слезы не боли, а абсолютного, всепоглощающего, кристального облегчения. В этот момент последние, самые крошечные, ядовитые осколки моих сомнений рассыпались в пыль. Мой мальчик. Он защищал меня даже тогда, когда был уверен, что я этого не слышу. Он расставил все точки над «i», хирургическим путем отрезав прошлое и не оставив ни единого шанса для чужих иллюзий. Внутри меня вспыхнуло такое огромное, обжигающее чувство любви и благодарности, что стало физически трудно дышать.

Толкнув дверь, я тихо, босиком вышла в гостиную. Щеки горели огнем, влажные, потемневшие волосы тяжелыми волнами рассыпались по плечам, капли воды стекали по шее.

Егор стоял спиной ко мне, опираясь руками о спинку дивана. Он только что отбросил телефон на подушки и тяжело, устало тер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него этот день.

Услышав мои легкие шаги, он резко обернулся и... замер, словно налетел на невидимую стену. Его взгляд мгновенно потемнел, превратившись в две глубокие, черные бездны. Он медленно, обжигающе скользнул глазами по моим обнаженным плечам, по блестящим каплям воды на ключицах, по краю короткого махрового полотенца и голым, дрожащим ногам. В этих глазах было всё: животный, первобытный голод, откровенная мужская похоть и такое глубокое, собственническое обожание, от которого у меня мгновенно подогнулись колени.

— Блядь, мышка... — хрипло, на грани стона выдохнул он, делая хищный шаг ко мне. — Ты решила меня окончательно добить?

Он преодолел расстояние между нами в одну секунду. Его сильные, горячие руки легли на мою талию, собственнически притягивая вплотную к своему разгоряченному телу. Я судорожно выдохнула, запрокидывая голову, когда его губы накрыли мои.

Это не был нежный, робкий поцелуй-утешение. Это был лесной пожар. Он целовал меня жадно, властно, сминая мои губы, проникая языком так глубоко, словно хотел выпить мою душу до самого дна, словно пытался дышать мной.

Я тихо застонала прямо ему в губы, вплетая дрожащие пальцы в его густые волосы, отвечая на поцелуй с той же дикой, неконтролируемой отдачей.

Не разрывая поцелуя, Егор властно подхватил меня под бедра. Я инстинктивно обхватила его крепкий торс ногами, цепляясь за него как за спасательный круг. Он сделал несколько быстрых, уверенных шагов к массивному деревянному столу у окна, одним резким, нетерпеливым движением руки смахнул с него какие-то старые журналы на пол и усадил меня на прохладную, лакированную поверхность.

Его пальцы нащупали узел на моей груди, нетерпеливо дернули за край полотенца, и оно мягко, бесшумно соскользнуло на пол, оставляя меня перед ним абсолютно обнаженной и беззащитной.

— Какая же ты красивая... Моя, — прорычал он мне в шею, покрывая влажными, обжигающими поцелуями ключицы и медленно, мучительно спускаясь к груди.

От каждого его прикосновения по коже пробегал мощный разряд тока. Я выгибалась дугой навстречу его губам, сходя с ума от того, как его грубые ладони сжимали мои бедра, гладили живот, дразнили чувствительную кожу. Внизу живота всё туго стянуло от тянущего, невыносимого желания.

Егор лихорадочно, путаясь в ткани, избавился от своей одежды, отбрасывая её куда-то в темноту комнаты. Встав между моих раздвинутых ног, он обхватил мое пылающее лицо обеими руками, заставляя открыть глаза и посмотреть ему прямо в душу.

— Я никуда тебя не отпущу, Злата. Слышишь меня? Никогда, — его голос дрожал от переполняющих эмоций.

— Я твоя... — выдохнула я, тоня в его потемневших от страсти глазах.

Он вошел в меня одним глубоким, уверенным, плавным толчком. Я вскрикнула, откидывая голову назад и впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как он заполняет меня целиком, вытесняя всю пустоту. Егор замер на долгую секунду, давая мне привыкнуть к его размеру, шумно, сквозь стиснутые зубы втягивая воздух, пытаясь удержать контроль.

А затем начал двигаться.

Сначала медленно, тягуче, растягивая удовольствие, заставляя меня жалобно скулить от каждого выверенного движения. Его руки блуждали по моему телу, как по величайшей драгоценности, он целовал мою пульсирующую шею, кусал мочку уха, шептал мне самые грязные, самые откровенные и горячие слова, от которых кровь мгновенно закипала в венах. С каждым новым толчком темп неумолимо нарастал. Тяжелый деревянный стол тихо поскрипывал под нами, вторя первобытному ритму наших тел.

Я царапала его гладкую спину, захлебываясь в лавине ощущений. Весь стресс, вся пережитая боль, страх и грязь этого дня сгорали в этом очищающем огне, превращаясь в чистый, концентрированный экстаз.

— Егор... пожалуйста... — умоляла я, чувствуя, как стремительно приближаюсь к краю обрыва, задыхаясь от наслаждения.

— Давай, мышка. Кончай для меня. Отдай мне всё, — прохрипел он, резко ускоряясь, жестко и точно задевая именно те точки, от которых у меня окончательно срывало крышу.

Меня накрыло сокрушительной, ослепительной волной оргазма. Я вскрикнула его имя в пустой комнате, сжимаясь вокруг него, сотрясаясь от сильных, ярких, пульсирующих спазмов. Егор глухо, рычаще простонал мне в губы, вбиваясь в меня до самого основания, и замер, тяжело дыша, отдавая мне всё своё тепло до последней капли.

Он обессиленно опустил тяжелую голову мне на грудь, его сердце билось как бешеное прямо под моей ладонью, сливаясь с моим собственным пульсом. Я нежно, успокаивающе перебирала его влажные на затылке волосы, чувствуя себя абсолютно счастливой, защищенной и, главное, любимой. Впервые за долгое время этот искореженный мир казался правильным.

Мы вернулись домой рано утром. Воздух на улице был колючим, прохладным и по-утреннему свежим, но, едва переступив порог, я поняла, что атмосфера внутри изменилась до неузнаваемости.

Дом дышал по-другому. Вернее, он выглядел так, каким, наверное, был до нашего с матерью токсичного появления. В прихожей больше не было кричащих, золоченых ваз и безвкусных бархатных банкеток, которые с таким пафосом покупала мать. В гостиной на окнах висели другие шторы — тяжелые, благородного, спокойного оттенка, а на кухне виднелась новая, точнее, хорошо забытая старая льняная скатерть. На стенах снова, словно по волшебству, появились картины с мягкими пейзажами и семейные фотографии в простых деревянных рамках. Очевидно, Виктор бережно хранил всю эту память в коробках на чердаке и не позволил матери их выбросить. Вещи моей матери полностью, до последней мелочи, до последнего запаха её парфюма, исчезли из этого дома.

Егор, снимавший кожаную куртку, вдруг замер на полпути. Он напрягся так, что под тонкой тканью черной футболки четко проступили узлы мышц на спине. Прикрыв глаза, он коротко, судорожно втянул воздух, распознавая забытый запах, а затем медленно, с дрожью выдохнул, не отрывая взгляда от картин в прихожей, которые когда-то с любовью выбирала его мама.

Сглотнув подступивший к горлу колючий ком, он хрипло, но достаточно громко позвал вглубь дома:

— Пап... мы дома.

Виктор вышел из кухни почти сразу, словно ждал этого зова. Он выглядел катастрофически уставшим, постаревшим на десяток лет за эту ночь, с глубокими тенями под глазами, но встретил нас на удивление тепло. В его глазах стояла глубокая, непроглядная, но тихая печаль.

— Проходите, — негромко сказал он, делая приглашающий жест. — Чайник как раз вскипел.

Мы уселись за большой кухонный стол. Чай пили в тяжелом, тягучем, но уже совершенно не враждебном молчании, пока Виктор, собираясь с мыслями, не начал говорить.

— Я узнал про Максима, — его голос звучал глухо, как из-под земли. — Новости тяжелые, ребята. Он наотрез отказывается разговаривать с кем-либо из близких. Лейлу к нему не пустят, тебя, Егор, тоже. И... он не жалеет о смерти Черепа. Прямо, под протокол заявляет об этом следователю.

Егор с такой силой сжал керамическую кружку, что побелели пальцы.

— Ему светит реальный срок, батя. Его там сожрут живьем, он же домашний пацан.

— Не всё так однозначно, — Виктор устало потер лоб, массируя виски. — Адвокат, которого мы наняли, оказался настоящим профи. Он уже выстроил хорошую линию защиты. Выяснилось, что Максим совершил это в состоянии сильного аффекта, спровоцированного внешними факторами. К тому же, у него абсолютно кристально чистое досье. Он отличник, спортсмен, капитан школьной футбольной команды, активист. Ни одного, даже мелкого привода в полицию за всю жизнь. С учетом всех этих факторов и давления, которое мы окажем, есть реальная возможность отправить его не в обычную колонию к уголовникам, а в специальное закрытое учреждение для трудных подростков. Там упор делается на жесткую дисциплину и реабилитацию, с ними постоянно работают психологи и психиатры. Для Макса это единственный шанс не сломать себе жизнь окончательно и выйти нормальным человеком.

— Пап, — Егор подался вперед, с отчаянной мольбой глядя на отца. В его глазах не было ни капли гордости. — Сделай что-нибудь. Назначь мне встречу с ним. Хоть на пять гребаных минут в переговорной. Мне нужно поговорить с ним лично, вправить ему мозги, чтобы он не строил из себя мученика и не наговорил лишнего, усугубляя статью.

Виктор долго, задумчиво смотрел на сына, видя его боль, а затем коротко, твердо кивнул.

— Я ничего не обещаю, Егор. Это сложно. Но я попробую это устроить через Алексея в ближайшие дни.

После этого над столом снова повисла густая тишина. Только тихо, размеренно тикали настенные часы. И вдруг, прямо на глазах у Виктора, Егор уверенно, по-хозяйски взял мою руку, лежащую на столе. Он демонстративно сплел наши пальцы, поднес мою ладонь к своим губам и бережно, не скрываясь, поцеловал костяшки.

Я затаила дыхание, густо заливаясь краской, и испуганно покосилась на отчима, ожидая вспышки гнева или лекции о морали.

Виктор это заметил. Он посмотрел на наши крепко сцепленные руки, но не сказал ни слова поперек. Никакого гнева, никакого старческого осуждения. Напротив, он тяжело, всей широкой грудью выдохнул и виновато опустил глаза в пустую чашку.

— Простите меня, — вдруг произнес он. Голос его надломился и задрожал. — Вы оба. За весь этот кромешный ад, который я устроил в этом доме. Злата... Наталья вернулась в вашу старую квартиру на окраине, где вы жили раньше. Я перевез туда все её вещи, до последней коробки.

Я молча кивнула, сглотнув. Я не знала, что на это ответить, да и не хотела знать о судьбе матери.

— Я буду очень рад, если ты останешься жить с нами, Злата, — Виктор поднял на меня теплый, абсолютно искренний, умоляющий взгляд. — Этот дом открыт для тебя, он твой в той же степени, что и наш. А потом... — он перевел блестящие глаза на Егора. — Я буду рад, если вы вместе закончите школу и вместе поступите в университет. Вы хорошие дети. Намного лучше, чем ваши родители.

Затем Виктор снова посмотрел на сына. Его лицо исказила гримаса застарелой, невыносимой, пожирающей боли.

— Егор... сынок. Я прошу у тебя прощения за маму. Я понимаю, что мои слова ничего не изменят, мертвых не вернуть, и эту вину мне не искупить никогда. Я убил её своими эгоистичными поступками. И это наказание останется со мной до конца моих дней, разъедая меня изнутри. Я просто хочу, чтобы ты знал... я искренне раскаиваюсь. Прости меня, если сможешь.

На кухне воцарилась мертвая, звенящая тишина. Я чувствовала, как до каменной твердости напряглась рука Егора, держащая мои пальцы. Он долго молчал, уставившись в остывающий чай, желваки на его острых скулах ходили ходуном. Внутри него явно шла жестокая, кровопролитная борьба между жгучей обидой за мать и естественной, глубокой любовью к отцу.

Наконец, Егор медленно поднял голову.

— Я не прощу тебя за маму, — твердо, без капли жестокости или издевки, но очень честно ответил он, глядя отцу прямо в глаза. — Я просто не смогу. Но... я дам нам шанс на нормальное общение. И на попытку снова быть семьей. Без лжи.

Егор запнулся, тяжело сглотнул, и его голос стал заметно мягче, теплее:

— Мама... она была бы рада этому. Она всегда хотела, чтобы мы были вместе, а не воевали друг с другом.

Мои глаза мгновенно наполнились слезами. Эмоции переполняли меня, выплескиваясь через край. Я была так невероятно, так искренне рада за них обоих. Рада, что отец и сын, пройдя через этот ад, наконец смогли сесть и поговорить спокойно, без криков, битой посуды и взаимной ненависти. Я была рада, что Виктор, пусть и слишком поздно, но всё осознал, вычистив дом и вернув в него память о своей настоящей любви. Что касается моей матери... я не чувствовала ни малейших уколов совести. Она получила ровно по своим заслугам. И возвращаться к ней в ту старую, холодную квартиру я не планировала ни при каких обстоятельствах. Мой дом был здесь, рядом с парнем, который сейчас так крепко и надежно держал мою руку.

Виктор медленно, опираясь о стол, встал. На его глазах блестели непролитые слезы, но на губах появилась слабая, умиротворенная, искренняя улыбка.

— Спасибо вам, дети, — тихо, с огромной благодарностью сказал он и, развернувшись, ушел к себе в кабинет, деликатно оставляя нас одних.

Как только за ним закрылась дверь, Егор тут же притянул меня к себе на колени. Он крепко, словно пряча от всего мира, обнял меня, зарываясь носом в мои волосы, и нежно поцеловал в макушку.

— Всё у нас будет хорошо, мышка, — уверенно прошептал он, ритмично поглаживая меня по спине. — Я тебе обещаю. Теперь всё точно будет хорошо. Мы справимся.