Глава 27

Егор

Прошло несколько долгих, выматывающих месяцев. Наступила весна. Снег давно, с грязными ручьями сошел на нет, уступив место неуверенно пробивающейся яркой зелени, а в городском воздухе уже отчетливо, почти физически пахло приближающимся окончанием школы. Жизнь за пределами этих толстых бетонных стен шла своим привычным, беззаботным чередом: суета вокруг выпускных экзаменов, выбор платьев, споры о планах на будущее, первые теплые вечера на набережной. Но здесь, в узких, тускло освещенных коридорах городского полицейского управления, время словно застыло навсегда, намертво пропахнув въедливой сыростью, хлоркой, дешевым кофе и густой безысходностью.

Я стоял у обшарпанной, выкрашенной наполовину в синий цвет стены, до боли в костяшках сжимая в кармане куртки металлические ключи от машины, когда ко мне подошел Алексей Костыль — тот самый загадочный человек из системы, через которого отец всё это время пытался хоть как-то, хоть на миллиметр смягчить участь Макса.

Выглядел Алексей лет на пятьдесят с небольшим. Короткая, почти армейская седина, жесткая щетина с проседью и глубокие, резкие морщины вокруг рта делали его лицо похожим на высеченный из серого камня барельеф. На нем не было официальной полицейской формы или строгого костюма — только черная, плотная тактическая толстовка с накинутым на голову капюшоном и темные штаны-карго. Руки он привычно, расслабленно держал в карманах. Взгляд у него был тяжелый, свинцовый, пронизывающий насквозь, словно он видел всю твою гнилую подноготную с первого раза. От этого человека исходила такая мощная, подавляющая аура холодной силы и реального уличного опыта, что становилось не по себе. Я в который раз за эти месяцы задался вопросом: откуда мой батя вообще знает человека такого калибра и специфики?

— Выбил тебе десять минут, парень, — глухо, с легкой, прокуренной хрипотцой произнес Алексей, останавливаясь напротив меня и окидывая оценивающим взглядом. — Но скажу тебе сразу и честно: вряд ли этот разговор что-то изменит. Систему не переломишь, а пацан уперся как баран. Макса будут судить уже в этом месяце, и приговор вынесут со дня на день. Учитывая все смягчающие — спецколония.

Я сцепил зубы до скрежета, переваривая эти тяжелые слова, но упрямо, не моргая, поднял на него глаза.

— Спасибо вам. За всё, что вы делаете. Но мне жизненно важно просто встретиться с ним и поговорить с глазу на глаз. Независимо от того, какой в итоге будет приговор судьи. Он мой друг, я не брошу его.

Услышав это, Алексей чуть прищурился. Лед в его серых глазах немного растаял, и он по-доброму, почти ностальгически ухмыльнулся, качнув седой головой.

— Вы с ним... вы напоминаете мне меня в молодости. И моих парней, — он вытащил большую руку из кармана и тяжело, по-мужски похлопал меня по плечу. Затем коротко кивнул в сторону тяжелой железной двери в конце тусклого коридора. — Давай. Время пошло. Десять минут, не больше.

Я задумчиво, с колотящимся сердцем проводил взглядом его широкую спину в черной толстовке, собираясь с растрепанными мыслями, а затем с силой толкнул неподатливую дверь и шагнул в казенную комнату для свиданий.

Макс уже сидел там, за прикрученным к полу железным столом, в серой робе. Мое сердце неприятно, болезненно кольнуло, словно наткнулось на иглу. Он выглядел откровенно, пугающе херово: похудел так, что скулы заострились, как бритвы, кожа приобрела нездоровый, серовато-восковой оттенок, а под глазами залегли такие глубокие черные тени, будто он не спал с самой зимы. От былой легкости, веселости, лоска и сбивающей с ног энергии капитана футбольной команды не осталось ровным счетом ничего. Оболочка.

Но его взгляд... Взгляд Беркута остался прежним — цепким, непокорным, твердым и колючим, как ржавая колючая проволока.

— Нахера ты приперся сюда? — вместо «здорово» бросил он, лениво откидываясь на спинку жесткого стула и скрещивая руки на груди, занимая закрытую позу.

Я молча сел напротив него, положив руки на холодную, шершавую поверхность стола, разделяющего нас.

— И тебе привет, брат.

— Я серьезно спрашиваю, Грач, — Макс скривился в нервной, неискренней ухмылке. — Я не понимаю, зачем тебе весь этот благотворительный цирк. Ко мне даже родная мать ни разу не пришла на свиданку. Слышишь? Ни единого гребаного раза с той самой ночи, только передачки шлет через курьера. А ты тут пороги обиваешь, батю своего напрягаешь, ментам кланяешься. Свали в закат. У вас там весна, выпускной на носу, костюмы выбираете. Иди к своей Злате, живи нормальной, чистой жизнью и забудь сюда дорогу. Я того не стою.

— Заткнись, Макс, — ровно, не повышая голоса ответил я, не поддаваясь на его дешевую провокацию. — Я пришел сюда не твои тюремные выебоны слушать. Расскажи мне, что произошло в ту ночь в овраге. Что было между тобой и Черепом? Почему ты его убил? Зачем он тебе сдался?

Макс равнодушно дернул худым плечом, напуская на себя максимальное, почти карикатурное безразличие, от которого тошнило.

— Да ничего особенного. Бесил он меня своей рожей. Достал своими постоянными угрозами, грязными разговорами. Вот я и пришил ублюдка, когда представился случай. Всё просто, как дважды два. Вспылил.

Он начал вести себя отвратительно. Нарочито, демонстративно зевал, хамил, сыпал грязными, блатными словечками, всем своим видом показывая, что ему абсолютно плевать на меня, на убивающуюся Лейлу, на свое перечеркнутое будущее. Он отчаянно, переигрывая, играл роль конченого, отбитого отморозка, которому ничего не стоит отнять чужую жизнь ради забавы. Словно кричал мне в лицо: *«Посмотри, какое я дерьмо! Отвернитесь от меня все, оставьте меня гнить здесь одного!»*

Я молча, не перебивая, смотрел на него, медленно прищуриваясь. Этот дешевый, плохо срежиссированный спектакль мог сработать на дотошных следователях, которым нужен «глухарь», или на его равнодушной матери, которой на него плевать. Но не на мне. Я знал Беркута, пусть мы и сблизились не так давно. Я знал его нутро. И сейчас я раскусил его жертвенный маневр за секунду.

Он делал это специально. Упирался рогом и вел себя как мразь только для того, чтобы мы его искренне возненавидели. Чтобы мы с Лейлой, разочаровавшись, вычеркнули его из своей памяти, не тратили на него свои жизни в ожидании и не мучились чувством вины, пока он будет годами мотать срок. Херов мученик-герой.

Я подался вперед, опираясь локтями о холодный металл стола, сокращая расстояние между нами.

— Заканчивай этот блядский, низкосортный цирк, Макс, — процедил я, глядя ему прямо в изможденное лицо. — Лейла места себе не находит. Она плачет каждый божий день, обрывает телефоны, обивает пороги адвокатов, пытаясь договориться хоть на минуту свидания с тобой, изводит себя, а ты строишь из себя бесчувственного куска дерьма.

— Да мне плевать на нее! Пусть живет своей жизнью и найдет себе нормального! — огрызнулся он, дернув плечом, но голос дрогнул.

Но его глаза выдавали его с потрохами. В этих запавших, потемневших от боли глазах плескалась такая концентрированная, животная мука и откровенная, наспех сшитая ложь, что в ней можно было захлебнуться. Он играл роль, и играл её из последних, иссякающих сил.

Меня прорвало. Я вскочил с металлического стула, с силой ударив ладонями по столешнице так, что звук эхом отскочил от стен.

— Знаешь что?! Ты реально ублюдок, Беркут! — жестко, хлестко, не стесняясь в выражениях, рявкнул я. — Она не заслуживает такого скотского, трусливого отношения. Ни капли! Раз ты такой гордый мученик, хуй с тобой. Сиди тут и гний в своей жертвенности. Пусть Лейла лучше встретит нормального, живого парня, который не будет вытирать об нее ноги и строить из себя героя дешевой драмы. Кстати, там уже какой-то смазливый ухажер из двенадцатой школы вокруг нее трется. Провожает до дома, цветы таскает, в кафе водит, слезы вытирает, утешает, пока ты тут гниешь в своей гордыне. И правильно делает! Жизнь-то продолжается, Макс!

Я бил по самому больному, без анестезии ковырял его открытые раны, надеясь пробить эту дебильную броню. Макс резко опустил голову. Я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки на столе так, что проступили вены. Его острые плечи напряглись, готовые к прыжку. Я ждал вспышки гнева. Ждал, что он сейчас взорвется, перепрыгнет через стол и кинется на меня с кулаками, защищая свое, доказывая, что он еще жив.

Но вышло иначе. Страшнее.

Макс медленно поднял голову. В его глазах не было злости, только абсолютное, обнаженное, выпотрошенное отчаяние человека, у которого забрали всё.

— Я не хочу... — прошептал он едва слышно, словно у него пропал голос. Губы его мелко, жалко дрогнули. — Я не хочу, чтобы она была с другим. Я хочу, чтобы она была со мной, Грач. Чтобы любила только меня, как я её. Я конченый, ревнивый эгоист, но... я не могу по-другому. Меня изнутри рвет на куски от одной мысли, что кто-то другой её коснется, обнимет.

Я тяжело, со свистом выдохнул, чувствуя, как с плеч спадает напряжение, и медленно опустился обратно на стул. Вся моя наигранная злость испарилась, оставив после себя только тяжелую, вязкую горечь. Было больно и физически неприятно смотреть на то, как ломается изнутри мой лучший друг.

— Тогда скажи мне правду, брат, — уже совершенно спокойно, почти просяще попросил я. — Что у вас случилось с Черепом той ночью? Ради чего ты всё это перечеркнул? Зачем убил?

Макс отвел взгляд, уставившись на облупленную серую краску на стене. Он долго молчал, и в этой тягучей тишине пазл в моей голове вдруг начал складываться, подкидывая страшные ответы.

— Это из-за Риты? — очень тихо, боясь разрушить момент, спросил я, озвучивая свою самую страшную догадку, которую гнал от себя все эти месяцы. — Череп... он был как-то замешан в смерти твоей сестры?

Макс тяжело, судорожно сглотнул. Кадык дернулся на его худой шее. Он прикрыл глаза, словно прячась от призраков прошлого, и медленно, обреченно кивнул.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и глубоко, со стоном выдохнул, чувствуя, как по венам разливается ядовитый свинец. Пиздец. Полный пиздец.

— Я... я толком не помню, как это случилось, Егор, — глухо, надтреснутым голосом заговорил Макс, не открывая глаз. — Мы встретились у оврага. Сцепились в словесной перепалке. А когда он... когда он начал с ухмылкой говорить про Риту, про то, какая она была... у меня просто упало забрало. Кровь залила глаза. Я был так зол, Егор, что ничего не видел и не слышал, кроме шума в ушах. Помню только, что бил его. Бил со всей дури, куда попало. А потом... его крик. Я словно вынырнул из-под воды, очнулся, смотрю — а он уже лежит на дне оврага, на камнях. Свернул шею при падении.

Он замолчал, собираясь с силами, тяжело дыша, и посмотрел на меня своим прежним, сфокусированным, цепким взглядом Беркута.

— Но он был не один, Грач. Черепу тогда было всего шестнадцать, он был просто шестеркой, стоял на стреме. Там были другие ублюдки. Старшаки, ровесники Риты. И, со слов Черепа перед тем, как он полетел вниз в овраг... один из них, самый главный, организатор, сейчас находится на зоне.

Я до хруста сжал кулаки. Сердце забилось о ребра, разгоняя по телу адреналин.

— Какого хуя ты молчал?! — прошипел я, подаваясь вперед, едва не крича. — Почему сразу мне всё не рассказал?! Мы бы вместе их выследили, мы бы решили этот вопрос по-другому!

— Потому что это моя война, Грач! — жестко и безапелляционно отрезал Макс, ударив кулаком по столу. — Моя, понимаешь? Кровь за кровь. Я не хочу, чтобы из-за моего личного дерьма страдали близкие мне люди. Если бы я втянул тебя в это, ты бы сейчас сидел здесь, за этой стеной, со мной. Или лежал бы в земле рядом с ним. А я этого не допущу. Ты мне нужен там, на свободе.

В этот момент за железной дверью послышались тяжелые, мерные шаги, замок громко лязгнул, и в проеме показался конвоир в форме.

— Время вышло. Заканчивайте. Свидание окончено. На выход.

Мы одновременно встали. Наплевав на строгие тюремные правила и окрик конвоира, я шагнул к Максу, перегнувшись через стол, и крепко, по-братски сгреб его в охапку. Он вцепился в мою спину худыми, но всё еще сильными, жилистыми руками.

— Спасибо тебе за всё, Грач, — хрипло, едва слышно шепнул он мне в плечо, пряча лицо. — Не бросай Лейлу, присматривай за ней, умоляю. И береги свою Злату.

— Я буду тебя ждать, брат, — ответил я, сжимая его так сильно, словно мог физически передать ему часть своей жизненной силы. — Мы с батей сделаем всё, что в наших силах, чтобы тебе помочь. Всё, слышишь? Ты выберешься. Мы тебя вытащим.

Мы разжали короткие объятия. Я развернулся и быстро вышел из казенной комнаты, чувствуя, как на плечи легла невидимая, но бетонная тяжесть ответственности за их жизни.

Я вел машину на чистом автомате, невидящим взглядом скользя по проносящимся мимо весенним улицам, залитым предзакатным солнцем. Город жил своей жизнью, дышал теплом, но перед моими глазами всё еще стоял осунувшийся, сломанный, серый Макс в казенной робе. Тяжесть от нашей короткой, но выматывающей встречи давила на грудь неподъемной свинцовой плитой. Жизнь Беркута сейчас на полной скорости летела под откос, в пропасть, в то время как моя, пройдя через кровавую мясорубку последних месяцев, наконец-то начала выруливать на ровную, светлую трассу. Контраст был чудовищным.

Эти несколько месяцев выдались далеко не простыми. Покоя нам не давали, и главным, неиссякаемым источником головной боли, ожидаемо, стала Наталья.

Она просто физически не могла смириться с тем, что проиграла вчистую. Больше всего её уязвленное, эгоистичное нутро задело не отсутствие батиных денег, а то, что родная, всегда покорная дочь выбрала себя, свою безопасность и спокойствие, а не сомнительный комфорт матери. Сначала начался телефонный террор: Наталья постоянно звонила с разных номеров, истерила в трубку, требовала личных встреч, давила на гнилую жалость, пытаясь вызвать у Златы чувство вины. А когда этот дешевый спектакль не срабатывал — переходила к откровенным, грязным угрозам. Мы со Златой просто блокировали её, занося номера в черный список один за другим, но у этой женщины крышу снесло окончательно.

Пиком её токсичного безумия стало официальное заявление в полицию. Эта сука на полном серьезе накатала бумагу о том, что её дочь якобы «ведет аморальный образ жизни, сожительствуя с парнем и взрослым мужчиной одновременно в одном доме». Когда к нам на порог заявился с проверкой участковый с постным лицом, я думал, что голыми руками поеду и придушу её.

Но в дело жестко вмешался батя. Он молча, не меняясь в лице, выслушал бредни заикающегося участкового, сделал пару звонков своим людям в управлении, и вопрос был закрыт раз и навсегда. Наталье впаяли нехилый административный штраф за клевету и официально, через суд, оформили запрет на приближение к Злате. Как я слышал от пацанов с района, сейчас бывшая «королева» обитает в своей старой, обшарпанной квартирке на окраине и торгует китайским шмотьем на местном вещевом рынке. Работать она так ни хрена и не научилась, а возраст берет своё. Былая лощеная красота увяла от стресса и дешевого алкоголя, и мужики с тугими кошельками на неё больше не клюют. Тем более, репутацию в нашем городе она себе угробила знатно — слухи о том, как отец вышвырнул её за ворота за измену, разлетелись со скоростью лесного пожара.

Но даже стоя за грязным прилавком на картонке, она не сдается. Задирает нос, простых работяг обходит стороной, брезгливо кривя накрашенные губы, и всё еще свято верит, что она элита, которой просто временно не повезло. Жалкое зрелище.

Отец же, чтобы окончательно пресечь любые, даже самые мелкие и грязные сплетни вокруг Златы и меня, принял кардинальное мужское решение. Он купил себе небольшой, но крепкий срубовый домик в пригороде, в тихой деревне, и съехал туда, оставив наш дом полностью в нашем со Златой распоряжении.

Наши с ним отношения стали... другими. Значительно, фундаментально лучше. Мы перестали скалиться друг на друга при встрече. Месяц назад мы втроем съездили на кладбище — отец заказал и поставил маме невероятно красивый, строгий памятник из темного гранита и новую кованую ограду. Мы долго стояли там, втроем, в оглушающей тишине, просто глядя на её портрет. И теперь каждые выходные мы со Златой грузимся в тачку, покупаем продукты и едем к отцу в деревню. Жарим мясо на заднем дворе, топим баню и просто нормально, по-человечески общаемся. Как семья, которой у нас так долго не было.

Сейчас всё наше время со Златой уходило на жесткую подготовку к выпускным экзаменам. Мы оба решили, что никуда не уедем и останемся учиться в родном городе — бежать нам было не от чего, мы отвоевали свое место здесь. С выбором профессий определились быстро, и это тоже расставило всё по своим местам.

Я твердо решил поступать на юридический, на кафедру уголовного права. После всего этого кровавого дерьма с Черепом, после беспредела системы и ситуации с Максом, я понял, что хочу досконально знать, как работает эта машина изнутри. Мне нужны были глубокие знания, статус и железные связи, чтобы в будущем вытаскивать таких оступившихся, как Макс, и сажать таких конченых ублюдков, как Череп.

А Злата выбрала филологический, факультет издательского дела и редактуры. Она всегда любила читать, глотала книги одну за другой, прячась от реальности, а в последнее время, когда нервы окончательно пришли в порядок, загорелась идеей работать с текстами всерьез. Хочет стать крутым редактором, а может, и самой писать книги.

Собственно, она уже сейчас по ночам делает наброски в блокноте. Выбрала для себя мрачную романтику и психологические триллеры — говорит, в этих жанрах больше всего обнаженных, настоящих эмоций. Планирует публиковаться на крупных литературных онлайн-платформах. Даже псевдоним себе уже в шутку присмотрела, что-то красивое, связанное с лилиями. Глядя на то, как азартно горят её глаза, когда она взахлеб рассказывает мне про рукописи, арки персонажей и сюжеты, я понимал, что это сто процентов идеальный для неё путь. Я готов был купить ей лучшее издательство, лишь бы она так улыбалась.

Она вообще кардинально изменилась. Избавившись от токсичного, удушающего контроля матери и поверив в то, что она по-настоящему, безвозвратно любима, моя мышка расцвела. Стала смелее, увереннее в себе, перестала сутулиться и прятать взгляд. А на прошлой неделе вообще выдала — записалась на танцы. Когда она возвращается с тренировок, раскрасневшаяся, гибкая, с горящим, дерзким взглядом, мне сносит крышу так, что мы потом полночи не можем вылезти из разобранной постели. Меня до одури радовало, что она наконец-то дышит полной грудью и живет на сто процентов.

Чего нельзя было сказать о Лейле.

Ей сейчас было сложнее всех нас вместе взятых. Девочка держалась из последних, натянутых как струна сил, стиснув зубы, но внутри нее всё выгорело дотла. Лейла решила уехать из города сразу после экзаменов и поступать в Москве на археолога — пойти по стопам своей матери. Мы со Златой поддерживали её, как могли: вытаскивали гулять на набережную, кормили силой, сидели с ней долгими вечерами, но было ясно, что она просто хочет физически исчезнуть с этих улиц, где всё напоминает о Беркуте.

— Она бежит от самой себя, Егор, — с горечью сказала мне Злата пару дней назад, прижимаясь ко мне в постели. — Она надеется, что в другом огромном городе, среди старых раскопок, экспедиций и пыльных архивов, она сможет забыть этот кошмар с Максом. Но от себя не убежишь...

Я знал, что Злата абсолютно права. Лейла бежала от кровоточащей боли. А Макс гнил в серой камере, отталкивая её ради её же блага.

Я свернул на нашу улицу и плавно затормозил у высоких кованых ворот нашего дома. Заглушив мотор, я поднял взгляд сквозь лобовое стекло и знатно прихуел от открывшейся картины.

У калитки стояла моя Злата в легком кардигане. А напротив нее, переминались с ноги на ногу... Кристина и Дима. И эти двое, блядь, крепко держались за руки, сплетя пальцы. Мой мозг на секунду завис, выдавая ошибку системы, пытаясь обработать этот сюрреализм.

Я резко распахнул дверь и вылез из тачки, хмуро, по-хозяйски надвигаясь на эту странную компанию. Заметив меня, Дима заметно напрягся, выпрямил спину, но рамсить не стал — просто сдержанно, виновато кивнул в знак приветствия. Кристина опустила глаза в асфальт и тихо бросила:

— До свидания, Егор.

Они оба поспешно, словно боясь, что я передумаю и спущу на них собак, запрыгнули в ожидавшее их такси. Машина тут же сорвалась с места, скрываясь за поворотом.

Я подошел к Злате, по-хозяйски обхватил ее за тонкую талию и притянул вплотную к себе, уставившись ей в глаза.

— Какого хрена это сейчас было, мышка? Зачем эти двое вообще сюда приезжали?

Злата расслабленно пожала плечами, и на ее губах заиграла легкая, абсолютно искренняя улыбка.

— Кристина приехала извиниться за всё. За то, что избила тогда в переулке, за всю ту грязь в клубе и в школе. А Дима приехал с ней... как ее парень. Для моральной поддержки.

— Парень? — я недоверчиво, издевательски хмыкнул. — Этот трус?

— Да, — Злата тихо, мелодично рассмеялась, обнимая меня за шею обеими руками. — Они рассказали, что познакомились случайно, когда всё это дерьмо с травлей только начиналось. Изначально они решили сплотиться и действовать вместе, объединить усилия, чтобы разлучить нас с тобой. Дима хотел вернуть меня, Кристина хотела заполучить обратно тебя. Но в процессе этих своих бесконечных шпионских интриг и планов они начали общаться, постоянно виделись, обсуждали нас... и в общем, у них появилась симпатия друг к другу. Теперь они официально встречаются.

Я смотрел на нее и просто охеревал от злой иронии судьбы. Два дешевых интригана, которые из кожи вон лезли, чтобы разрушить наши жизни, в итоге сами оказались в одной постели.

— Бред какой-то, — я криво усмехнулся и наклонился, нежно целуя ее в мягкие губы. — Мне на них абсолютно, категорически плевать, Злата. Но то, что она нашла в себе силы прийти извиниться лично, глядя тебе прямо в глаза — это хороший знак. Значит, усвоила урок. Пусть живут своей жизнью как можно дальше от нас.

Мы зашли в прохладный дом. Пока Злата на кухне разогревала ужин, я коротко, без лишних деталей пересказал ей свой визит к Максу. Я сказал, что он держится, что мы с батей найдем способ ему помочь, но истинную причину — месть за Риту и причастность Черепа к ее смерти — я утаил. Это была личная, глубоко спрятанная, кровоточащая рана Беркута, его страшная тайна, и я не имел морального права вываливать это даже Злате. Ближе к вечеру Злата ушла в нашу просторную спальню на втором этаже — переодеться и, как она загадочно бросила через плечо, «немного порепетировать танец».

Я остался в гостиной на первом этаже. Убедившись, что она меня точно не видит и не слышит, я сунул руку во внутренний карман кожаной куртки и достал маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Щелкнул тугой крышкой. Внутри, на черном фоне, тускло, но безумно красиво поблескивало изящное кольцо из белого золота с аккуратным, чистым бриллиантом.

Я собирался сделать ей предложение. Прямо на нашем выпускном вечере, на глазах у всей школы.

Я прекрасно понимал, что со стороны, для нормальных людей, это может показаться полнейшим безумием. Нам по восемнадцать лет, мы только-только заканчиваем школу. Общество, преподы, знакомые скажут, что это слишком рано, что мы ненормально спешим, что мы еще глупые дети, не видевшие жизни. Но мне было плевать на общество с высокой колокольни. Я прошел с этой хрупкой девочкой через такой концентрированный ад, что наши чувства прошли закалку кровью, предательством и страхом. Я хотел, чтобы она была моей. Официально. Навсегда. С моей фамилией.

Это совершенно не значило, что после росписи в ЗАГСе мы сразу же запремся дома, она встанет босая к плите и начнет рожать мне детей одного за другим. Нет. Я хотел, чтобы мы были семьей — настоящей, законной командой. Мы будем вместе учиться: я на своем юрфаке, она на своем филфаке. Будем параллельно работать, тусоваться с друзьями, ездить отдыхать на море, набираться опыта, строить карьеры с нуля. Будем жить друг для друга в кайф. А потом, через несколько лет, когда оба твердо встанем на ноги — заведем потомство. Я с легкой улыбкой захлопнул коробочку и надежно спрятал ее в металлический сейф в кабинете отца. Мое решение было железобетонным, и никто не мог его отменить.

Когда я наконец поднялся по лестнице в нашу спальню, основной свет там был выключен. Горела только светодиодная лента, а из дорогих колонок лилась медленная, тягучая, откровенно сексуальная музыка с глубокими, вибрирующими басами.

Я замер на пороге, словно парализованный. Злата стояла посреди комнаты в одном только черном кружевном комплекте белья, который оставлял абсолютный минимум пространства для фантазии, и в высоких профессиональных туфлях на тонкой шпильке. Ее длинные волосы были распущены по плечам, а во взгляде читалась такая откровенная, порочная, женская дерзость, что у меня мгновенно пересохло во рту.

— Я придумала это специально для тебя, — прошептала она, медленно, вызывающе облизнув губы.

И она начала танцевать. Каждое ее движение было пропитано чистым, концентрированным сексом и властью надо мной. Она медленно, дразняще проводила ладонями по своим стройным бедрам, поднимаясь к груди, выгибалась, демонстрируя идеальную, кошачью пластику, которую приобрела на своих тренировках. Плавно опускалась на пол, соблазнительно прогибаясь в пояснице, и смотрела на меня снизу вверх темным, зовущим взглядом хищницы. Мое дыхание сбилось к чертям. Член мгновенно, до боли затвердел, упираясь в плотную ткань джинсов.

Когда она грациозно поднялась и подошла ко мне вплотную, обдав запахом своего парфюма, я уже ничего не соображал. Я с глухим рычанием схватил ее за талию, впиваясь в ее губы жадным, голодным, собственническим поцелуем, одновременно нетерпеливо сдирая с себя футболку.

— Блядь, Злата... ты меня с ума сведешь окончательно, — прохрипел я, подхватывая ее под обнаженные бедра и неся к огромной кровати.

Я бросил ее на пружинящий матрас и быстро стянул с себя джинсы, откидывая их в сторону. Она потянулась ко мне руками, но я перехватил ее тонкие запястья.

— Ложись, — хрипло, властно скомандовал я.

Я опустился на нее сверху, но перевернулся так, чтобы мое лицо оказалось напротив ее промежности, а ее лицо — напротив моего пульсирующего члена. Поза 69. Злата судорожно, предвкушающе выдохнула, когда я уверенно раздвинул ее бедра. Черные кружевные трусики полетели на пол.

Она уже была невероятно, одуряюще мокрой от своего же танца и возбуждения. Я провел языком по ее горячей, влажной щели, слизывая ее сладкий сок, и она громко застонала, выгибаясь дугой мне навстречу. В ту же секунду ее горячие, невероятно мягкие губы уверенно обхватили мою напряженную плоть.

От этого одновременного, двойного удовольствия у меня окончательно сорвало крышу. Я жадно впился губами в ее набухший клитор, всасывая его, работая языком жестко, глубоко и ритмично. Два моих пальца проникли внутрь нее, имитируя быстрые толчки, пока я доводил ее до исступления ртом. Злата стонала прямо в меня, беря мой член глубоко в рот. Ее язычок вытворял с головкой такое скользящее безумие, от которого у меня перед глазами плясали цветные искры.

Мы двигались в едином, бешеном, животном ритме. Воздух в спальне стал тяжелым, густым, насквозь пропитанным запахом секса и пота. Я чувствовал губами, как ее гладкие бедра неконтролируемо дрожат под моими руками.

— Да... Егор, да! Сильнее! — простонала она, отрываясь от меня на секунду, чтобы жадно глотнуть кислорода.

Я усилил напор, двигая пальцами быстрее и глубже, зарываясь лицом в ее обжигающую влагу. Злату накрыло первой. Она пронзительно, сладко вскрикнула, ее мышцы туго, как капкан, сжались вокруг моих пальцев, бедра забились в долгих, мощных конвульсиях оргазма. Ее сок щедро залил мое лицо, и этот вкус был лучшим из всего, что я когда-либо пробовал в своей жизни.

Но она не остановилась. Захлебываясь в собственном мощном оргазме, дрожа всем телом, она снова взяла меня в рот, сжимая губы так плотно и горячо, что я не выдержал. С низким рычанием, жестко зарывшись пальцами в ее разметавшиеся по простыне волосы, я толкнулся ей в рот до самого основания и мощно кончил, толчок за толчком изливаясь ей на язык.

Обессиленные, тяжело дышащие, покрытые испариной, мы перевернулись на бок, распутываясь и сплетаясь потными телами в нормальные объятия. Я прижал ее спиной к своей груди, зарываясь носом в ее волосы, пахнущие цветочными духами и сексом. Моя Злата. Моя будущая жена. Мой единственный якорь в этом мире. И я перегрызу глотку любому, кто посмеет нарушить наше с ней счастье.