Глава 3

Злата

Говорят, что детство — это самое счастливое время, когда мир кажется огромным, солнечным и полным чудес. Для меня мир всегда ограничивался размерами нашей обшарпанной двухкомнатной квартиры и запахом дешевого перегара, который за годы настолько въелся в обои, что, казалось, его невозможно вытравить даже вместе со стенами. Мое детство пахло хлоркой, которой я пыталась заглушить вонь отцовской жизнедеятельности, и просроченными консервами, купленными по акции.

Я не помню того самого момента, когда я окончательно перестала быть ребенком. Наверное, это случилось в семь лет, когда я впервые, дрожа от страха, встала на табуретку, чтобы дотянуться до плиты. Мне нужно было сварить хоть какие-то макароны, потому что мама ушла на свидание, а отец уже вторые сутки не выходил из тяжелого запоя, превратившись в хрипящее тело в углу кухни. В тот вечер я поняла: если я сама о себе не позабочусь, я просто умру от голода.

Моя жизнь была похожа на бесконечный, изнурительный бег по кругу в попытке удержать на плаву дырявую лодку, которую мои родители методично топили с двух сторон.

Мама, Лазарева Наталья Викторовна, всегда была слишком красивой для нашей убогой реальности. И слишком влюбленной. В саму себя. Её утро никогда не начиналось с вопроса о том, что я буду завтракать или во что оденусь в школу. Оно начиналось с бесконечного, почти религиозного ритуала перед зеркалом. Она могла потратить последние деньги, отложенные на мои ботинки, на новую дорогую помаду или кружевную блузку, в то время как я судорожно пересчитывала медяки в старой жестяной банке из-под чая, высчитывая, хватит ли нам оплатить газ, чтобы его не отключили за долги в середине зимы.

— Злата, отойди от окна, ты загораживаешь мне свет, — бросала она, филигранно нанося тушь на ресницы.

Для неё я была чем-то вроде досадного фонового шума. Удобным, почти бесплатным приложением к интерьеру, которое само убирает, само готовит, само лечит свои простуды и, самое главное, не мешает ей искать «настоящее женское счастье» среди случайных мужчин.

А отец... Отец был моей самой глубокой, незаживающей раной. В те редкие дни, когда он был трезв, он становился тихим, почти прозрачным существом, которое извинялось за само свое существование. Но когда в дом входила «белочка», наша жизнь превращалась в минное поле. Мои руки до сих пор помнят липкую тяжесть пустых бутылок, которые я выносила мешками под покровом ночи, чтобы соседи не видели нашего позора. Мои ноги помнят ледяной холод зимних тротуаров, по которым я, четырнадцатилетняя девчонка, волокла на себе стокилограммовое тело отца, нашедшего временный приют в сугробе. Я знала: если я не заберу его, он просто замерзнет. И, несмотря на всё то дерьмо, что он творил с нашими жизнями, я не могла дать ему умереть. Это была моя персональная тюрьма — ответственность за тех, кто сам её давно потерял.

К восемнадцати годам я стала профессиональным логистом выживания. Я знала все графики работы расчетных центров, умела строить глазки контролерам, чтобы не отрезали провода, и безошибочно определяла, в каком магазине сегодня самая дешевая крупа. Пока мои сверстницы обсуждали выпускные платья и макияж, я планировала бюджет так, чтобы после оплаты счетов нам осталось хоть что-то на хлеб и молоко. Я была кухаркой, бухгалтером и спасателем. Я пропустила все этапы невинности, и единственное, что давало мне силы — это призрачная надежда на побег.

Вечерний воздух был прохладным, но я его почти не чувствовала — мои холодные ладони согревали пальцы Димы. Мы медленно шли по разбитому тротуару, огибая глубокие лужи, в которых отражались тусклые, мигающие фонари нашего неблагополучного района.

— Злат, ты опять ушла в себя, — Дима мягко, но уверенно сжал мою руку, заставляя остановиться под сенью старой липы. — Слышишь? Всё будет хорошо. Остался всего один год. Школа закончится, мы сдадим экзамены и уедем в большой город. Поступим в один университет, снимем крохотную комнату, найдем работу. Тебе больше никогда не придется таскать мешки или караулить отца у подъезда. Я обещаю.

Я посмотрела на него, и в груди болезненно кольнуло от нежности и страха. Дима был единственным светлым пятном в моей серой жизни. В школе меня сторонились, как прокаженную. «Дочь алкаша», «замарашка», «вонючка» — эти клейма летели мне в спину годами, хотя я до одури настирывала свои старые вещи вручную, тратя литры дешевого мыла, пытаясь вытравить запах нашего быта. Многие считали, что нищета заразна, и предпочитали обходить меня за километр.

Но Дима... он просто однажды сел рядом в столовой и переставил мою тарелку с кашей на свой поднос, когда местный задира попытался в неё плюнуть. Он защищал меня, не требуя ничего взамен. Его любовь была для меня чем-то вроде чуда, в которое я боялась поверить до конца. Разве такая, как я, изломанная и выросшая в грязи, заслуживает счастья?

— Я боюсь загадывать, Дим, — прошептала я, чувствуя, как наворачиваются слезы. — Но я очень хочу верить.

— Получится. Клянусь тебе, — он обнял меня, на мгновение спрятав от всего мира, от вони моего дома и злых взглядов соседей.

У подъезда мы остановились. Сердце колотилось где-то в горле. Скромно, почти невесомо я поцеловала его в щеку, чувствуя запах его чистого одеколона — запах жизни, которой у меня никогда не было. Дима улыбнулся, и эта улыбка была моим единственным обезболивающим перед тем, как переступить порог своей личной преисподней.

Дома меня встретила привычная тьма и удушливый запах перегара вперемешку с чем-то кислым. Матери, как обычно, не было — наверняка «сверхурочные» в компании очередного кавалера, про которого она мне никогда не рассказывала, но чьи дорогие подарки периодически появлялись на её тумбочке.

Отец лежал прямо в прихожей, перегородив проход. Он спал, тяжело и хрипло подвывая во сне, а вокруг его ног растекалось темное, зловонное пятно — он снова не дошел до туалета. Штаны были насквозь мокрыми от мочи.

Я сжала губы так сильно, что стало больно. Внутри не было ни крика, ни брезгливости — только бесконечная, выжженная апатия. За восемнадцать лет я сотни раз спрашивала у матери, почему она не разводится. Зачем мы терпим это унижение? Зачем живем в этом смраде, когда она вечно твердит о своей исключительности? Но мама только фыркала, поправляя прическу, и отрезала: «Мала еще мать учить. Живи и радуйся, что крыша над головой есть, а остальное — не твое дело».

Обойдя тело отца, я, стараясь не дышать носом, прошла в свою комнату и плотно закрыла дверь на защелку. Это был мой единственный способ создать иллюзию безопасности. Я села на кровать и уставилась в окно, мечтая о том дне, когда этот вид сменится чем-то другим.

Сон оборвался резко. Я подскочила на кровати от пронзительного, ядовитого крика, который, казалось, вибрировал в самых стенах.

— Злата! Ты совсем оглохла, дрянь?! — Дверь в мою комнату распахнулась с грохотом. На пороге стояла мать в нарядном платье, прижимая к носу надушенный платок. — Какого хрена в доме воняет, как в привокзальном сортире? Ты почему полы не вымыла?

Я протерла глаза, пытаясь сообразить, сколько времени. За окном уже густели сумерки — я проспала весь день, вымотанная вчерашней сменой у плиты. Отца в прихожей уже не было. Видимо, проспался и уполз к своим дружкам за очередной порцией отравы.

— Мам, я только проснулась... Я полночи его караулила, чтобы он голову об угол не разбил, когда его притащили, — мой голос охрип. — Тебя вообще дома не было. Почему я всегда должна убирать за ним это в одиночку? Тебе не кажется, что это слишком?

Мать медленно опустила платок. Её лицо, тщательно накрашенное, исказилось в гримасе брезгливого изумления.

— Слишком? — вкрадчиво переспросила она, делая шаг в комнату. — Ты мне сейчас про мораль рассказывать будешь? Я содержу этот дом, я покупаю тебе шмотки, я кормлю тебя, дармоедку! А ты не можешь лишний раз тряпкой махнуть, чтобы я не задыхалась? Какая же ты неблагодарная. Вся в своего папашу — такая же никчемная и ленивая. Ты вообще понимаешь, как мне тяжело? Я хрупкая женщина, я заслуживаю комфорта, а не вот этого всего!

— А я? — сорвалась я на крик, чувствуя, как внутри всё закипает. — Я заслуживаю быть бесплатной уборщицей у алкоголика? Почему ты просто не разведешься с ним? Почему мы живем так?!

— Закрой рот! — отрезала она, и её взгляд стал холодным, как лед. — Ты здесь никто. Твоя единственная задача — обслуживать этот дом и не портить мне настроение. Иди и мой прихожую, пока я не выкинула твои учебники в окно. Живешь на мои деньги — значит, отрабатывай.

Она развернулась на каблуках и вышла, оставив после себя шлейф духов, который в этом смраде казался издевательством.

Я мыла линолеум, глотая горькие, злые слезы. Руки дрожали, а в груди пекло от несправедливости. После уборки я заперлась в ванной и долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя ощущение этой липкой грязи.

На кухне меня ждал второй раунд. Мама сидела за столом, подперев щеку рукой, и не сводила глаз с экрана телефона. Она довольно улыбалась, быстро перебирая пальцами по клавишам — видимо, очередной «кандидат» на роль спасителя окучивал её в сети.

— Крупно режешь. Кто тебя так учил? Как свиньям в корыто, — бросила она, не поднимая глаз от переписки. — Посмотри на себя, Злата. Вечно с кислым лицом, сутулая, бестолковая... В кого ты такая уродилась? Никто тебя замуж не возьмет, так и будешь всю жизнь полы мыть. Кому ты нужна, такая нерасторопная?

Я молчала, глядя на разделочную доску. Перед глазами стояло лицо Димы. Это был мой щит.

— Слышишь, что я говорю? — мать наконец подняла взгляд. — Картошку помешивай, а то сгорит. Хотя, с твоими руками из одного места, я не удивлюсь результату.

— Мам, пожалуйста, хватит. — хриплым голосом прошептала я, стараясь не заплакать.

— Картошку не пересоли, — бросила она, поднимаясь со стула. — Я в душ. Если отец вернется и начнет буянить — сама разбирайся, не смей меня беспокоить, у меня голова болит.

Она уплыла в сторону ванной, оставив на столе свой телефон. Экран внезапно вспыхнул от нового уведомления. «Виктор». Обычно я не лезла в её дела, но какое-то нехорошее предчувствие заставило меня подойти ближе. В ванной зашумела вода. Я осторожно коснулась экрана. Телефон был не заблокирован.

Пальцы задрожали, когда я начала листать переписку. Фотографии. Много фотографий. Вот они на каком-то пляже, довольные и загорелые. Вот они в дорогом ресторане, где одна тарелка стоит больше, чем мой зимний пуховик. Но страшнее были слова.

«Виктор, ну когда ты уже решишь вопрос с Леной? Мне надоело быть на вторых ролях», — писала моя мать.

«Наташ, потерпи. Я ищу момент. Развод — дело небыстрое, у нас общий дом, сын скоро школу заканчивает. Я не могу просто вышвырнуть её на улицу без подготовки. Дай мне время», — отвечал он.

У меня внутри всё заледенело. Сын. Жена Лена. Полноценная, нормальная семья, которую моя мать методично разрушала. Она не просто искала счастья, она воровала его у других, прекрасно осознавая, сколько боли это принесет. Она строила свой «рай» на чужих руинах.

Дверь ванной открылась раньше, чем я успела положить телефон на место. Мама вышла, обернутая в пушистое полотенце, и замерла, увидев мобильник в моих руках.

— Ты что делаешь? — Её голос стал неестественно тихим и опасным. — Ты совсем страх потеряла, дрянь?

— Мам, это... это неправильно, — я подняла на неё глаза, чувствуя, как по щекам ползет жар стыда за неё. — У него семья. У него жена, сын моего возраста. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты ломаешь их жизнь! Он же обещает тебе развестись, а сам тянет время. Это подло, мама! Это просто грязно!

— Подло? — Мама вдруг резко сократила расстояние и с силой вырвала телефон из моих рук. — Ты, ничтожество, будешь меня учить морали? Ты, которая спит на обоссанном матрасе? Да я этот шанс зубами вырвала! Я заслуживаю жить в нормальном доме, носить шелк и не считать копейки! А эта его Лена... она просто досадное недоразумение, которое скоро исчезнет. Виктор любит меня!

— Она живой человек! И его сын тоже! Ты не можешь просто так...

Звонкая пощечина оборвала мою фразу. Голова дернулась в сторону, кожу на щеке мгновенно обожгло огнем. Я задохнулась от неожиданности, прижимая ладонь к лицу. В глазах стояли слезы, но не от физической боли, а от осознания того, какая пропасть между нами.

— Закрой свой поганый рот, — прошипела мать, и в её глазах я увидела настоящую, неприкрытую ненависть. — Еще одно слово про Виктора или его «святое» семейство — и ты вылетишь отсюда босая на мороз. Убирайся в свою комнату. Чтобы я тебя до утра не видела. Пшла!

Я сидела на холодном линолеуме, прижимая ладонь к горящей щеке. Кожа под пальцами пульсировала, и каждый удар сердца отдавался в челюсти тупой, унизительной болью. В квартире повисла звенящая тишина, которая бывает только после бури.

Тонкий, почти издевательский щелчок замка. Шуршание дорогого синтетического плаща — мама всегда любила вещи, которые выглядят дороже, чем стоят на самом деле. Сухой стук каблуков по бетонным ступеням лестничной клетки... Она ушла. Очередная ночная смена в её выдуманном глянцевом мире, где она — эффектная женщина, а не измотанная тень, запертая в хрущевке с дочерью-обузой и мужем, чья личность давно растворилась в дешевой водке.

Она ушла, даже не подумав обернуться. В этом молчании не было ни капли сожаления. Она не зашла в комнату, не спросила, горит ли у меня лицо от её пощечины, не предложила льда. Ей было всё равно. Для неё я была не ребенком, а живым упреком, напоминанием о неудавшейся жизни, которую она ненавидела каждой клеточкой своего тела.

Внутри меня всё выло. Почему любовь матери нужно заслуживать идеальной чистотой в прихожей и абсолютным молчанием? Почему вместо защиты я получаю холодный взгляд и удар наотмашь? Я свернулась калачиком прямо на полу, чувствуя, как сквозняк из-под двери лижет мои лодыжки. Сон пришел внезапно — тяжелый, липкий, похожий на обморок.

Меня вырвал из небытия страшный, неестественный грохот. Входную дверь не просто открыли — её буквально впечатали в стену.

— Где они?! Где эти твари?! Вылезайте, я всё равно вас найду! — Громовой, искаженный животной яростью голос отца заставил меня подскочить. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.

Я выбежала в прихожую и замерла, вжавшись в косяк. Отец стоял в центре комнаты, освещенный лишь тусклым светом уличного фонаря. Его вид внушал ужас: волосы всклокочены, рубашка расстегнута, а глаза... Это были глаза не человека, а загнанного зверя. Зрачки расширены настолько, что радужки почти не было видно. Он был не просто пьян — он был в когтях «белочки». Его тело мелко тряслось, он отбивался от невидимых теней, размахивая кулаками в пустоте.

— Пап, тише... это я, Злата, — я сделала осторожный шаг вперед, выставив руки, словно пытаясь приручить хищника. — Здесь никого нет. Мама ушла. Пожалуйста, ложись спать.

— Бесы! Видишь?! Они по стенам лезут, за спину тебе прячутся! — взревел он, внезапно хватая старый комод. С оглушительным звоном посыпались статуэтки, фотографии в рамках, ключи. — Ты их спрятала! Ты с ними заодно, дрянь!

Он кинулся на меня с неожиданной для его состояния скоростью. Первый удар пришелся в плечо, кость хрустнула, и меня отбросило к стене. В глазах потемнело. Я закричала, умоляя его остановиться, но он меня не слышал. Он превратился в неуправляемую машину разрушения: летели стулья, с грохотом билась посуда в серванте.

— Успокойся, папа! Пожалуйста! — я захлебывалась слезами, пытаясь увернуться, но он загнал меня в угол кухни, отрезав путь к выходу.

Его рука слепо шарила по столешнице. Блеск стали в тусклом свете кухонной лампочки заставил мое сердце пропустить удар. Кухонный нож. Тот самый, которым я пару часов назад резала картошку, стараясь угодить матери.

— Я их вырежу... Из тебя вырежу! — прохрипел он, делая резкий выпад.

Я почувствовала странный, холодный толчок в боку. Как будто меня просто сильно ткнули пальцем или ударили тупым предметом. Боли не было — только ледяная волна страха и бешеный впрыск адреналина, который на мгновение выключил все чувства. Я поняла: если не уйду сейчас, следующего удара я не переживу.

Пользуясь тем, что отец потерял равновесие и тяжело завалился на стол, снося локтями солонку, я рванулась мимо него. Вылетела в коридор, рванула на себя полуоткрытую дверь и, не чувствуя ног, помчалась вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался звоном в ушах.

Я выскочила на ночную улицу. Майский воздух обжег легкие, как битое стекло. Я бежала, не разбирая дороги, сворачивая в подворотни, пока силы не начали покидать меня. Ноги стали ватными. Остановившись у закрытого ночного киоска, я прислонилась к его металлическому боку, пытаясь отдышаться.

И вот тогда пришла она. Боль.

Сначала это была пульсация, а через секунду — жгучее пламя, словно к боку приложили раскаленное добела железо. Я опустила дрожащий взгляд вниз и беззвучно открыла рот в крике. Белая футболка на левом боку стремительно чернела, пропитываясь чем-то темным и густым. Кровь. Она была теплой, липкой, она уже стекала по джинсам и лениво капала на серый асфальт.

Мир вокруг поплыл. Фонари начали вытягиваться в длинные золотистые нити.

— Девушка! Господи, что с вами? Вы слышите меня? — чей-то голос, высокий и встревоженный, прорезал ватную тишину.

Я подняла голову. Какая-то пара — женщина и мужчина — замерли в паре метров от меня. Увидев масштаб бедствия, женщина ахнула, в ужасе закрыв рот ладонями. Мужчина среагировал мгновенно, выхватывая телефон.

— Скорую! Срочно! Ножевое, угол Ленина и Парковой, прямо у «Союзпечати». Быстрее, она сознание теряет! — кричал он, пока женщина подбежала и попыталась удержать меня за плечи.

Тут меня прорвало. Плотина, которую я строила годами, сдерживая обиды и страх, рухнула под весом этого кошмара. Я не просто плакала — это была истерика, граничащая с безумием. Тело колотило в такой конвульсии, что зубы стучали, выбивая дробь.

— Он... он с ножом... он там остался... — всхлипывала я, размазывая слезы и грязь по лицу. — Мне страшно, мне так страшно... Пожалуйста, не оставляйте меня здесь!

— Тише, милая, тише. Мы здесь. Мы не уйдем, — женщина гладила меня по спутанным волосам, и я видела, что её собственные руки дрожат мелкой дрожью.

Вокруг начали появляться тени — прохожие, водитель остановившейся иномарки, какой-то парень из круглосуточного магазина. Весь этот шум, мигающие огни и чужие, жалостливые лица слились в один кошмарный калейдоскоп. Я чувствовала себя такой маленькой, такой беззащитной, словно мне снова семь лет и я пытаюсь слиться со стеной, чтобы меня не заметили. Только теперь прятаться было поздно.

Сирена скорой разрезала ночную мглу. Бело-красный микроавтобус затормозил, взвизгнув шинами. Двери распахнулись, выбрасывая в ночь резкий запах медикаментов.

— Ножевое в левый бок, потеря крови умеренная, шок, — четко отрапортовал мужчина, не отходя от меня ни на шаг.

В этот момент высокий парень в спортивной куртке, стоявший в толпе, решительно подошел к носилкам.

— Давайте я донесу, она же прозрачная совсем, — сказал он низким, спокойным голосом.

Он подхватил меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Я инстинктивно вцепилась пальцами в его куртку, пачкая дорогую ткань своей кровью, и спрятала лицо у него на груди, вдыхая запах ночного воздуха и табака. В этот миг мне было всё равно, кто он. Я просто хотела, чтобы меня унесли отсюда. Унесли из этой жизни.

Меня уложили на носилки. Вспышка яркого света под потолком машины ударила по глазам.

— Всё будет хорошо, дыши ровно. Сейчас обезболим, — голос фельдшера доносился словно из-под воды.

Тяжелые двери захлопнулись с глухим звуком, отсекая меня от холодного города и от того места, которое я по ошибке называла домом. Машина рванула с места. Под завывание сирены, которая теперь казалась мне колыбельной, я окончательно провалилась в серую, липкую темноту.