Глава 4

Злата

Сознание возвращалось медленно, сквозь плотный слой ваты и липкого тумана. Первым, что я почувствовала, был запах — стерильный, резкий, въедающийся в кожу аромат спирта, хлорки и свежевыстиранного, жесткого белья. Глаза казались неподъемными, словно веки склеили засохшей солью. Когда мне всё же удалось их разомкнуть, перед взором поплыл ослепительно-белый потолок. Зрение фокусировалось рывками: трещина в штукатурке, хромированная стойка капельницы, мерно отсчитывающая прозрачные капли — секунды моей новой реальности.

Бок больше не горел огнем. Он онемел, превратившись в тяжелый, чужеродный ком, который мешал дышать полной грудью. Любая попытка шевельнуться отзывалась тупой, пульсирующей судорогой, уходящей куда-то в позвоночник.

— Златочка? Ты очнулась? Слава Богу... — голос мамы прозвучал совсем рядом, надтреснутый и непривычно тонкий.

Я с трудом повернула голову. Мама сидела на самом краешке неудобного пластикового стула. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром так сильно вцепились в кожаную сумочку, что костяшки побелели. Она выглядела... непривычно. Бледная, с темными тенями под глазами, а её идеальная укладка «волосок к волоску» слегка растрепалась, открывая высокий лоб.

На мгновение у меня перехватило дыхание. Она была здесь. Она не уехала к Виктору, не проигнорировала звонок из приемного покоя, не сослалась на занятость. Она смотрела на меня с таким искренним, животным испугом, что в моей груди, годами зажатой в тиски одиночества, робко шевельнулось забытое тепло. Неужели этот нож, вошедший в мое тело, наконец пробил брешь в её ледяном, расчетливом сердце? Неужели я стою того, чтобы за меня бояться?

Дверь палаты тихо скрипнула, пропуская внутрь немолодого мужчину в очках. Халат на нем сидел мешковато, а взгляд был бесконечно усталым, как у человека, видевшего слишком много чужой боли.

— Ну, здравствуйте, героиня, — он подошел к кровати, листая историю болезни. — Повезло вам, Злата. На редкость повезло. Нож прошел по касательной, задел косые мышцы живота, но чудом не затронул внутренние органы. Еще пара сантиметров вглубь — и мы бы сейчас не разговаривали. Мы всё зашили, промыли, поставили дренаж. Молодой организм, справится быстро.

— Когда её выпишут, доктор? — быстро спросила мама, подаваясь вперед. — Ей ведь нужен уход, нормальная еда...

— Неделю понаблюдаем, — отрезал врач, поправляя очки. — Нужно исключить воспаление. Если температура будет в норме, через восемь-девять дней отправим домой. Главное сейчас — абсолютный покой. Никаких нагрузок, никаких стрессов. Шрам останется, конечно, довольно заметный, но в вашем случае, милочка, это меньшее из зол.

Как только дверь за ним закрылась, мама резко выдохнула, словно сбросила тяжелую ношу. Она пересела ко мне на кровать и схватила мою ладонь. Её рука была ледяной и влажной.

— Златка, ты просто не представляешь, что здесь было, — зашептала она, и её глаза вдруг лихорадочно заблестели тем самым огнем, который я так хорошо знала. — Когда я Виктору позвонила... когда рассказала, что твой отец в белой горячке на тебя с ножом кинулся... О, он был в ужасе! Просто в истинном ужасе! Он кричал в трубку, что это дикость, средневековье, что он никогда больше не позволит тебе оставаться в этой клоаке с этим животным.

Я слушала её, и то самое тепло внутри начало медленно, со скрипом, кристаллизоваться в колючий лед.

— Он сказал, что теперь у него развязаны руки, — Мама победно улыбнулась. От недавней тревоги за мою жизнь не осталось и следа. Лицо разгладилось, приобретая хищное, торжествующее выражение. — Понимаешь? Теперь он может открыто сказать этой своей Лене, что не может оставить нас в беде. Что твой отец — социально опасный психопат, и он, Виктор, как порядочный человек и мужчина, просто обязан нас забрать под свою опеку. Ты мне такую услугу оказала, Злат! Неоценимую! Если бы не этот случай, он бы еще полгода «искал подходящий момент» и кормил меня обещаниями. А теперь он поспешит с разводом. К осени, слышишь? К осени мы уже будем жить в его большом, чистом доме. У тебя будет нормальная комната, сад, тишина... Никаких криков, никаких бутылок.

Она продолжала что-то щебетать о цвете штор в будущей гостиной и престижности района, в котором живет Виктор, а я смотрела мимо неё — в окно, где за мутным стеклом виднелась глухая серая стена соседнего корпуса.

Горечь, густая и черная, как деготь, заполняла легкие, мешая дышать. Значит, её страх, её дрожащие руки, её дежурство у моей кровати — всё это было не из-за меня. Она была обеспокоена не тем, что её дочь чуть не превратилась в труп на кухонном полу, а тем, как изящнее и выгоднее конвертировать эту кровь в квадратные метры и статус. Я была для неё не раненым ребенком, а «удачно сложившимся обстоятельством». Красивым козырем в её затянувшейся игре против законной жены.

Собственная мать только что поблагодарила меня за то, что родной отец едва не выпустил мне кишки. Потому что это «ускорило процесс».

Я закрыла глаза, чувствуя, как по виску медленно катится одинокая, обжигающая слеза. Внутри выжженная апатия сменилась чем-то острым, холодным и окончательным. Мама была права в одном: жизнь действительно должна была измениться. Но я больше не собиралась быть послушной пешкой в этом грязном, пропахшем нафталином и чужим горем сценарии.

— Иди домой, мам, — тихо, почти беззвучно сказала я, не открывая глаз. — Мне больно говорить. Я хочу спать.

— Да, конечно, отдыхай, моя хорошая, — она невесомо чмокнула меня в лоб, обдав облаком дорогих духов, и я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. — Виктор обещал завтра заехать, передать тебе корзину фруктов и соки. Всё налаживается, дочка. Вот увидишь, всё будет просто идеально.

Когда стих стук её каблуков в коридоре, я долго смотрела на свои белые, исхудавшие пальцы. Мир вокруг казался фальшивым, декоративным, как её улыбка. Единственное, что было настоящим — это тупая боль в боку и безобразный шрам под бинтами, который теперь всегда будет напоминать мне о том, какую цену моя мать готова была заплатить за свой комфорт.

Начало июня выдалось непривычно жарким. Воздух за окном плавился, асфальт источал удушливый запах гари, но в нашей квартире всё еще стоял мертвенный, сквозняковый холод. Меня выписали пару дней назад. Отец был под стражей; следователь, сухой мужчина в помятом пиджаке, сказал, что он не отрицает вину. Он просто разводил руками — в его памяти та ночь осталась черным пятном, заполненным галлюцинациями, демонами и липким страхом. Ему грозил либо реальный срок, либо принудительное лечение в закрытой психиатрической клинике. Для него финал был предрешен.

Мать, казалось, даже не заметила его исчезновения. Она летала по квартире, напевая под нос какие-то легкомысленные мотивы, и паковала вещи в новые, дорогие кожаные чемоданы, которые купил Виктор. Для неё жизнь наконец-то «началась». А я... я всё время сидела в своей комнате, глядя в одну точку, и размышляла о том, на какой крови, на каком предательстве и на какой бесконечной лжи строится это наше «новое начало».

Дрожащими руками я снова и снова открывала Инстаграм. Я нашла профиль Виктора — парадные фото успешного человека, — а через него, как по цепочке, вышла на всю его семью. На экране мелькали кадры, от которых становилось физически больно. Красивая, статная женщина с невероятно теплыми, искренними глазами — Елена. Она улыбалась, обнимая мужа на фоне заката. А вот и его сын. Егор.

На фотографиях он выглядел воплощением того самого золотого лета, которое у меня украли еще в детстве: светлый, широкоплечий, с открытой улыбкой, в окружении смеющихся друзей на фоне их роскошного загородного дома. Он выглядел... целым. Настоящим. В отличие от меня, он никогда не знал, каково это — выносить за отцом утки после запоя или зажимать рваную рану на боку, захлебываясь слезами в ночном подъезде. Глядя на его спокойное, уверенное лицо, я чувствовала, как горло сдавливает тяжелым, удушливым спазмом.

Обида за себя и жгучая, почти физическая боль за ту женщину, чья жизнь сейчас методично, миллиметр за миллиметром, подпиливалась моей матерью, не давали мне дышать. Они не заслужили этого удара в спину. Ни Елена, ни этот парень. Никто не заслужил стать невольной частью нашего грязного, гнилого семейного сценария.

— Злата! Принеси мой телефон из ванной, я там его на полочке оставила! — крикнула мать из спальни, с треском застегивая чемодан. — И поторопись!

Это был мой шанс. Сердце заколотилось так сильно, что шрам на боку предательски заныл, словно предупреждая о последствиях. Я зашла в ванную. Телефон мамы лежал рядом с флаконами духов. Как обычно, она не ставила пароль — в её мире она была слишком умна, чтобы её поймали.

Дрожащими пальцами я зашла в галерею. Там было всё. Грязная изнанка их «высоких чувств»: селфи в обнимку в номерах отелей, Виктор, целующий её плечо в полумраке дорогого ресторана, их переписка, полная обещаний и планов на «новую жизнь без обузы». Я быстро выбрала самые красноречивые, самые мерзкие фотографии и перекинула их себе в мессенджер, тут же удаляя все следы отправки.

Когда я вернулась в свою комнату, руки тряслись так, что я едва не выронила собственный телефон. Я нашла страницу Елены. Её профиль был открытым, полным света, цветов и искренней любви к мужу. Каждое её фото — «Любимый подарил», «Наш семейный ужин» — было как удар наотмашь по моей совести.

Я открыла личные сообщения. Пальцы замирали над клавиатурой. Что я делаю? Мама просто уничтожит меня, если узнает. Наша единственная возможность выбраться из этой нищеты, из этой проклятой квартиры, сгорит в одно мгновение. Но перед глазами стоял уродливый шрам на моем боку и счастливая, ничего не подозревающая улыбка Елены. Справедливость не должна быть избирательной. Нельзя построить счастье на том, что ты помогаешь резать чужую жизнь по живому.

«Здравствуйте, Елена Николаевна. Мне очень больно это писать... Меня зовут Злата, я дочь женщины, с которой ваш муж, Виктор Степанович, встречается уже более трех лет...»

Слова лились сами собой — горькие, честные, страшные в своей прямоте. Я написала ей всё. В конце я прикрепила те самые фотографии, которые только что украла из телефона матери. Нажав кнопку «Отправить», я отбросила телефон на кровать, словно он был раскаленным углем. Всё. Механизм запущен. Теперь обратного пути нет ни для кого из нас.

— Лена умерла.

Мама бросила эти слова через плечо так буднично, словно сообщала о прогнозе погоды или о том, что в магазине закончился её любимый сорт кофе. Она даже не оторвалась от своего ритуала: стоя перед зеркалом в прихожей, она тщательно, миллиметр за миллиметром, прокрашивала ресницы, слегка приоткрыв рот. В тесном коридоре было невыносимо душно. В воздухе стоял тяжелый, удушливый аромат её лака для волос, смешанный с запахом дешевых сигарет, которые она начала курить на радостях.

Я замерла посреди кухни с тарелкой в руках. Мир вокруг на мгновение потерял звук. Стены, обклеенные пожелтевшими обоями, вдруг поплыли, сжимаясь до размеров спичечного коробка.

— Как... умерла? — мой голос был едва слышным шепотом, который утонул в шуме воды из крана.

— Сердечный приступ. Прямо в спальне, — мать наконец отложила тушь и повернулась ко мне.

В её глазах не было ни капли скорби. Ни тени сочувствия к женщине, чью жизнь она методично разрушала годами. Только холодное, расчетливое торжество, от которого по моей спине пробежал ледяной пот. Она смотрела на меня почти победно.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила со своим «честным» письмом, Злата? — она подошла ближе, и я невольно вжалась в кухонный стол. — Виктор сказал, она прочитала твои бредни. Прочитала, посмотрела фото и... её накрыло. Мгновенно. Ты ведь этого хотела? Быть святой? Быть справедливой? Ну вот, поздравляю. Твоя честность освободила нам дорогу. Теперь Виктору даже разводиться не надо. Никаких судов, никаких дележек имущества, никаких скандалов с разделом счетов.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Тарелка, которую я держала, вдруг стала невыносимо тяжелой. Она выскользнула из моих онемевших пальцев и с оглушительным, почти пушечным звоном разлетелась на тысячи острых осколков у моих ног. Один из них чикнул по щиколотке, но я не почувствовала боли.

Я хотела спасти её. Я хотела, чтобы она узнала правду и выгнала его. Я хотела справедливости. А вместо этого... я стала убийцей. Вина, черная, липкая и густая, как мазут, мгновенно сдавила горло, перекрывая доступ кислороду.

— Мам... я не хотела... я просто... — слезы брызнули из глаз, мгновенно застилая всё вокруг серой пеленой. — Я думала, она уйдет от него...

— Ой, прекрати этот дешевый театр! — мама раздраженно фыркнула, поправляя вырез платья. — Наоборот, скажи «спасибо» судьбе. Виктор теперь раздавлен, он в полной прострации, ему как никогда нужна поддержка, и он тянется ко мне, как утопающий за соломку. Это наш золотой билет, дура. Если Лена так вовремя ушла — значит, так было нужно Вселенной. Собери осколки, нечего тут сырость разводить. И не смей ныть, когда он приедет. Нам нужно, чтобы он видел в этом доме утешение, а не похоронное бюро.

Я провела следующие недели в полузабытьи. Вина не просто мучила меня — она душила, вызывая приступы настоящей, физической тошноты. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела Елену с тех фотографий: её добрый взгляд, её теплую улыбку. И представляла, как эта улыбка гаснет, когда она читает мои строки.

Я по сто раз на дню открывала страницу Егора в соцсетях. Пальцы часами зависали над кнопкой «Написать сообщение». Я хотела кричать: «Прости меня! Я не знала, что у неё слабое сердце! Я хотела как лучше!». Но каждое слово казалось ничтожным, жалким и лицемерным. Что это изменит? Мать нельзя воскресить извинениями. Я боялась его гнева, но еще больше — я боялась увидеть его боль, которую причинила я. В итоге я так и не решилась. Трус во мне победил раскаяние.

В середине августа мать, сияя от счастья в новом платье из дорогого бутика, которое ей прислал курьер от Виктора, торжественно объявила:

— Собирайся, Златка. Мы переезжаем. Машина будет через час. Хватит гнить в этой дыре, пора привыкать к роскоши.

В тот вечер, сидя на узлах с вещами, я в последний раз зашла в профиль Егора. Моё сердце пропустило удар, а по коже продрал мороз.

Всё изменилось. Пропали все те светлые, залитые солнцем фотографии с семейных пикников. Исчезли снимки из отпуска, где они втроем смеялись на фоне моря. Он удалил всё. Словно выжег напалмом всё своё прошлое. Остался только один-единственный снимок: он и его мама, оба щурятся от яркого солнца, прижавшись друг к другу лбами. Подписи под фото не было. Только дата. Дата её смерти.

Но ленту начали заполнять новые кадры. И это был не тот Егор, которого я видела в начале июня. С экрана на меня смотрел чужой человек. Парень с тяжелым, ледяным, каким-то мертвым взглядом. Его лицо осунулось, скулы стали острее. Теперь он стоял в окружении каких-то подозрительных парней в темных подворотнях, на фоне разбитых машин или в сомнительных клубах. За его плечом часто мелькала одна и та же яркая, вызывающе одетая девушка с дерзким взглядом, а костяшки его рук на снимках почти всегда выглядели сбитыми, покрасневшими от недавних драк.

Тот светлый парень, который олицетворял для меня надежду на нормальную жизнь, умер вместе со своей матерью. И я знала — в его смерти виноваты не только сердце Лены или измена Виктора. В ней была моя подпись.

Когда внизу просигналила машина, я почувствовала, что иду не в новый дом, а на собственную казнь.

***

Злата Лазарева (18 лет).

Внешность: Невысокая, на фоне Егора кажется совсем маленькой. Бледная кожа, глаза, в которых застыл вечный страх (последствие жизни с отцом-алкоголиком).

Особенность: Шрам на боку от удара ножом. Она прячет его под одеждой, как и свою боль.

Внутреннее состояние: Она чувствует себя виноватой во всем. Она хотела как лучше, а стала причиной трагедии. Переезд в дом Егора для неё — не спасение, а новая форма тюрьмы, где вместо пьяного отца её ждет холодный и жестокий «брат».

***

ФИО: Лазарева Наталья Викторовна.

Возраст: 40 лет.

Образ: Манипулятор-нарцисс. Она выглядит дорого даже без денег. Её распущенные темные волосы и прямой взгляд говорят о самоуверенности и готовности идти по головам ради своего комфорта. Злата для неё — лишь аксессуар.