Глава 5

Егор

Воздух в этой комнате застыл еще в июне. Он стал плотным, тяжелым, пропитанным приторным ядом воспоминаний. Здесь до сих пор пахло ею — тонкий, едва уловимый аромат жасмина, пудры и чего-то неуловимо домашнего, уютного. Раньше этот запах означал покой. Теперь он выжигал мне легкие.

Я сидел на краю огромной кровати, вцепившись пальцами в покрывало. То самое, цвета топленого молока, которое она выбирала с такой глупой, искренней радостью прошлым летом. На тумбочке, рядом с иссохшим стаканом воды, всё еще лежала её книга. Закладка замерла на середине главы. Она так и не узнала, чем закончилась та история.

А я узнал. Моя личная история оборвалась в тот момент, когда её сердце сделало последний, рваный толчок в этой самой спальне.

Отец съехал в гостевую на первом этаже в первую же неделю после похорон. Трус. Не смог выносить тишины, не смог смотреть на её расческу, на флаконы с духами, на жизнь, которая продолжала кричать из каждого угла. Я ясно дал ему понять: переступишь порог этой комнаты — я тебя урою. Теперь это был мой личный склеп, единственное место в этом проклятом доме, где я еще мог дышать, не чувствуя вони гнили и предательства.

Я поднялся, на ходу вытирая лицо сухой, горячей ладонью. В зеркале отразилось нечто, лишь отдаленно напоминающее человека: ввалившиеся глаза, недельная щетина, взгляд, в котором не осталось ничего, кроме пепла.

Выйдя в коридор, я привычным жестом повернул ключ в замке. Металлический щелчок отозвался в висках. Моя единственная святыня под охраной.

— Снова там был? — голос отца донесся снизу, от подножия лестницы.

Я медленно обернулся. Отец стоял, вцепившись в перила, пытаясь сохранить остатки родительского авторитета, но в его глазах плескался первобытный страх перед собственным сыном. За это лето наше родство превратилось в выжженную пустыню. Тот правильный Егор, который когда-то помогал матери с розами в саду и приносил из школы грамоты, сдох и разложился. Теперь перед отцом стоял парень, от которого за версту разило перегаром, дешевым табаком и застарелой яростью, а костяшки пальцев превратились в сплошное месиво из корок и свежей крови.

— Не твое собачье дело, — бросил я, направляясь к лестнице. Каждая ступенька под моими тяжелыми ногами стонала, как живая.

— Егор, хватит! — он попытался перехватить меня за локоть. — Ты посмотри на себя! Во что ты превратился? Пьешь, куришь, связался с этим отребьем из гаражей... Мать бы этого не одобрила, она бы...

Удар пришел раньше, чем его мозг успел обработать окончание фразы. Короткий, хлесткий, точно в челюсть. Отец отлетел к стене, глухо ударившись затылком о портрет какого-то предка.

— Не смей, — прорычал я, нависая над ним. Мир вокруг сузился до красной точки. — Слышишь, мразь? Не смей произносить её имя своим поганым, лживым ртом. Ты её убил. Ты, твое равнодушие и твоя подстилка, которую ты трахал, пока мама угасала. Еще раз вспомнишь её — я вырву тебе язык и заставлю его сожрать.

Отец тяжело дышал, размазывая кровь по подбородку дрожащей рукой, но — на удивление — не уходил. Значит, прижало.

— Сегодня приедут Наталья и Злата, — выдавил он, глядя куда-то в район моих ботинок. — Через два часа они будут здесь. Нам нужно... нужно вести себя по-человечески, Егор. Пожалуйста.

Я вытащил из кармана мятую пачку, чиркнул зажигалкой прямо в коридоре, нарушая все его драгоценные правила. Глубоко затянулся горьким, едким дымом, чувствуя, как он немного притупляет желание свернуть отцу шею. Выпустил серую струю прямо ему в лицо.

— Мне откровенно говоря плевать, — процедил я сквозь зубы. — Хоть зоопарк сюда привези, хоть целый бордель. Мне похуй на твою бабу и на её выродка. Просто сделай так, чтобы они не попадались мне на глаза. Иначе я не отвечаю за сохранность их конечностей.

Я выхватил ключи от тачки с тумбочки в холле и направился к выходу. Но отец засеменил следом, его голос вибрировал от нервозности, выдавая самую паршивую часть его плана.

— Егор, подожди... Тут такое дело. Ты же знаешь, у нас сейчас капитальный ремонт на втором этаже, три гостевые комнаты разворочены, там пыль, штукатурка, рабочие с восьми утра... Злате нужно где-то разместиться. Девочке нужно личное пространство, стол для учебы...

Я замер. Рука, сжимавшая ключи, побелела. Внутри всё заледенело, а потом взорвалось черным пламенем, выжигая остатки рассудка.

— И что? — я медленно, очень медленно повернул голову.

— Я подумал... — он замялся, облизывая разбитую губу, и отвел взгляд. — Комната... ну, наша с мамой бывшая спальня. Она самая большая, светлая. Там отличная звукоизоляция. Злата могла бы пожить там первое время, пока ремонт не закончится. Не в коридоре же ей спать... Мебель можно сменить, шторы...

Мир вокруг меня перестал существовать. Остался только этот человек, посмевший предложить осквернение. Я развернулся и в один прыжок оказался вплотную к нему, вжимая его в перила лестницы.

— Ты совсем страх потерял, старик? — мой голос упал до змеиного шипения, от которого у него поползли мурашки. — Ты хочешь посадить эту чужую девку на кровать моей матери? В комнату, где еще живет её дух? Где каждая вещь помнит её руки?

— Егор, это просто квадратные метры! Мамы больше нет! Нужно жить дальше...

— Слушай меня сюда, — я перебил его, сжимая пальцы на его горле так, что он начал сипеть и багроветь. — Мне плевать, где будет жить эта девка. Пусть в конуре у собаки спит, пусть в подвале в собственном дерьме валяется — мне плевать. Но если ты, или она, или её мамаша хотя бы пальцем коснетесь ручки этой двери... Если я увижу в той комнате хоть одну чужую шмотку или услышу чужой смех... Последствия будут такие, что ты проклянешь тот день, когда вообще научился трахаться. Я сожгу этот дом вместе с вами всеми внутри, ты понял меня?!

Я оттолкнул его с такой силой, что он едва не скатился по ступеням вниз. Отец хватал ртом воздух, глядя на меня как на бешеного пса, которого он сам же и вырастил.

— Не проверяй меня на прочность, папа, — бросил я напоследок, уже открывая массивную входную дверь. Солнечный свет ударил в глаза, раздражая. — Я больше не тот мальчик, который верит в твой бред про «семейные ценности». Я Грач. И в этом доме теперь только мои правила. Остальные — лишь временные жильцы.

Я выскочил на улицу, прыгнул в машину и на ходу набрал номер Черепа. Мне нужно было что-нибудь покрепче паленой водки и кто-нибудь, кому можно было бы с чистой совестью разбить рожу, чтобы не взорваться прямо сейчас.

Я рванул с места, утапливая педаль газа в пол до упора. Моя старушка «бэха» — потрепанная Е34, купленная на первые серьезные бабки, заработанные с Черепом на перегоне тачек, — отозвалась утробным, яростным ревом. Она не ехала, она вгрызалась в асфальт, разрезая густую ночную прохладу поселка. В салоне, пропахшем бензином, старой кожей и дешевым ароматизатором «новая машина», этот звук казался единственной честной вещью в мире. Эта машина была моей крепостью. Единственным местом, где не было ни мачех, ни предательства отца, ни лицемерных улыбок. Только я, руль и дорога.

Наше место находилось на самом отшибе, в мертвой промзоне, где ржавые остовы кранов застыли в темноте, как скелеты доисторических чудовищ. Заброшенный складской ангар с пробитой крышей мы уже давно превратили в свой штаб. Еще на подлете я почувствовал, как землю сотрясает тяжелый, низкий бит — басы били по перепонкам так, что вибрировали зубы.

Внутри стоял сизый туман. Плотная взвесь из сигаретного дыма, перегара и приторно-сладких дешевых духов. На импровизированном подиуме, сколоченном из гнилых строительных поддонов, в свете стробоскопов извивались Лялька и Муха. Короткие юбки, вызывающие взгляды — девчонки с района отрабатывали программу, заставляя пацанов, облепивших «сцену», пускать слюни.

Череп, как и полагается вожаку, восседал в центре на выдранном из какого-то внедорожника кожаном кресле. Он тянул водку прямо из горла, щурясь от дыма. Рядом, в тени, терлись остальные: Кабан, Штырь, Седой, Малой, Фикса и Гвоздь. Настоящий зверинец, в котором я чувствовал себя своим.

— Опа, Грач прилетел! — выкрикнул Седой, завидев меня. Он тут же протянул мне мутный пластиковый стакан. — Чё такой смурной, бро? Опять батя морали читает?

Я молча принял стакан и опрокинул его в себя одним глотком. Огненная жидкость обожгла горло, на секунду выключив мысли. Я сел на перевернутый ящик из-под снарядов, выудил сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение выхватил мое лицо — жесткое, застывшее, с плотно сжатыми губами.

— Грач, — подал голос Фикса, лениво прокручивая между пальцами нож-бабочку. Сталь тускло поблескивала в свете ламп. — А чё ты реально квартиру не снимешь? Бабки с перегонов есть, заначка имеется. Свалил бы от этого старикана, жил бы в кайф, водил бы телок. Нахуй тебе этот цирк под одной крышей? Терпеть их рожи каждое утро — сомнительное удовольствие.

Я затянулся, глядя, как дым медленно растворяется в темноте ангара. Этот вопрос мне задавали сотни раз. Друзья видели комфорт, я же видел поле боя.

— Это дело принципа, Фикс, — процедил я, стряхивая пепел прямо на бетонный пол. — Они погубили мою мать. Своими ебаными сообщениями, своей вонью в её доме, которая появилась там еще при её жизни. Я не дам им спокойно спать на её костях. Мать в этот дом сердце вложила. Каждую штору, каждую долбаную кружку на кухне она выбирала, чтобы нам было уютно. И теперь я должен просто отдать это всё Наталье? Хрен там. Я не оставлю им территорию. Пусть горят в аду, но я заставлю их захлебнуться своей «счастливой жизнью».

Пацаны притихли. Даже Череп перестал улыбаться и опустил бутылку. Они знали историю моей семьи фрагментами, но ненависть, которая фонила от меня, была почти осязаемой. В нашей банде ценили силу, но еще больше — верность своим.

— Слышал, баба эта... Наталья... дочку свою везет? — Кабан сплюнул на пол, нарушая тишину. — Злата, кажется? Тоже, поди, та еще фифа заносчивая.

— Злата, — я выплюнул это имя, как будто во рту оказался кусок гнили. Внутри снова вскипела черная, маслянистая ярость. — У нее вообще есть хоть капля совести? Как можно с чистым лицом завалиться в дом женщины, которую ты сама же и уничтожила? Прислать то сообщение, добить её, а теперь приехать и нежиться в её комнатах? Хотя какая там совесть... Если мать — обычная подстилка, прыгающая в койку к чужим мужьям ради бабла, то дочка явно не святая. Яблоко от яблони, хуле. Я ей устрою «теплый» прием.

— А батя твой? Совсем ослеп от любви? — Седой недоверчиво покачал головой.

— Батя... — я горько усмехнулся. — Он не ослеп, он одурманен. Видит в этой стерве свое «спасение» от одиночества. Лицемер херов. Сначала изменял, а теперь строит из себя порядочного семьянина.

Мы еще долго курили, обсуждая дела в новой школе. Я перевелся туда, где училась вся свора Черепа. Мне было глубоко плевать на аттестат, на учителей и на туманное будущее. У меня был четкий план на этот год: превратить жизнь Натальи и её дочурки в бесконечный кошмар. А когда они сбегут, поджав хвосты, я заберу то, что причитается мне, и исчезну. Уеду в другой город, сменю имя — стану кем угодно, только бы не слышать больше фамилию Грач.

Музыка в ангаре стала еще громче, переходя в какой-то безумный ультразвук. Алкоголь начал действовать, расслабляя мышцы, но не отпуская сознание. В какой-то момент из толпы вынырнула Кристина. Моя Крис.

Она была яркой, как лесной пожар. Копна рыжих волос на свету казалась пропитанной кровью. На ней было оверсайз худи, в котором она светилась на всех фотках, и неизменный серебряный крестик на шее. Она подошла вплотную, обдавая меня запахом коктейля и сигарет, и бесцеремонно уселась ко мне на колени.

— Грач, — она схватила меня за воротник куртки, приблизив свое лицо к моему. В глазах плясали пьяные искорки. — Ты чё, опять на Ляльку пялишься? Смотри у меня, я ревнивая, могу и патлы повыдирать.

Я лениво усмехнулся, приобнимая её за талию.

— Крис, не начинай. Мы же договаривались: никаких сцен, никаких обязательств. Тебя всё устраивало в начале.

Она надула губы, и в глубине её взгляда на мгновение мелькнула настоящая, не поддельная обида.

— Егор, ну сколько можно? Мы уже месяц вместе. Пора бы уже на какой-то новый уровень, нет? Это всё выглядит... странно. Мы тусим, сосемся, обнимаемся, но мы до сих пор не спали. Совсем. Ты вообще меня хочешь? Или я для тебя просто предмет интерьера?

Я смотрел в её расширенные зрачки. Хотел ли я её? Чисто физически — возможно. Она была красивой, доступной и дерзкой. С ней было легко, потому что не нужно было ничего объяснять. Но внутри стоял блок. Железный занавес.

— Не время, Крис, — я постарался придать голосу максимум холодности и уверенности. — У меня сейчас в голове война. Ремонт, переезды этих тварей, отец... Мне сейчас не до романтики. Дай мне время разгрести это дерьмо.

Кристина резко отстранилась, чуть не свалившись с ящика. Её взгляд мгновенно заледенел.

— Время? Ты серьезно? Ты — Грач, отморозок, которого все боятся! Какое нахрен «время»? Ладно, забей. Пойду танцевать с теми, кому время не нужно.

Она развернулась на каблуках и растворилась в толпе, намеренно виляя бедрами. Я смотрел ей в спину, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое, липкое чувство вины, смешанное со страхом.

Я не спал с ней не из-за принципов и не из-за «ремонта». Правда была куда прозаичнее и болезненнее. Я хотел, чтобы мой первый раз был с той, к кому я почувствую хоть что-то, кроме желания забыться. Кристина была всего лишь пластырем на глубокой ране, а пластыри не любят — ими пользуются. К тому же, Крис была опытной девчонкой. Она бы в два счета раскусила, что грозный Грач на самом деле — девственник. И тогда вся эта легенда о жестком, прожженном парне рассыплется в прах.

Пусть лучше считает меня подонком. Пусть думает, что я сплю с другими на стороне или просто пользуюсь ей. Это было безопаснее, чем признаться в собственной уязвимости. Уязвимость — это слабость, а слабых в моем мире пожирают первыми.

Я заглушил мотор. В салоне «бэхи» воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только сухим, неритмичным тиканьем остывающего двигателя. Голова гудела — смесь дешевого пойла из ангара и выкрученных на максимум басов оставила после себя противный металлический привкус во рту. Мысли, вопреки опьянению, были острыми и зазубренными, как осколки разбитой тарелки. Я сидел в вязкой темноте, сжимая кожаную оплетку руля до хруста в костяшках.

Этот дом... он перестал быть моим в ту секунду, когда в нем поселилась ложь. Стены, которые раньше дарили покой, теперь давили, высасывая воздух. Но я не собирался отдавать их без боя. Это была моя крепость, и я не потерплю в ней захватчиков.

Выбравшись из машины, я пошатнулся. Ночной воздух ударил в лицо ледяным полотенцем, заставляя кровь быстрее разгонять алкоголь. Тяжело ступая по гравию, я направился к крыльцу. Каждый шаг отзывался эхом в пустом дворе.

Стоило переступить порог прихожей, как ноздри защекотал чужой, приторно-сладкий запах — смесь дешевого цветочного парфюма и кондиционера для белья. Тошнотворный аромат «новой жизни», которую старик пытался натянуть на наш скелет. На коврике, рядом с моими грязными, разбитыми кроссами, стояла изящная женская обувь на каблуке. Наталья. А рядом — пара стоптанных, вызывающе дешевых кед. Значит, приволокли-таки девчонку. Зараза начала распространяться.

В доме было тихо, как в склепе. Я прошел в гостиную, куда старик окончательно перетащил свои шмотки, надеясь застать его и выплеснуть все, что накопилось за вечер. Пусто. Без стука, одним резким движением я толкнул дверь в их новое «гнездышко» — бывшую гостевую на первом этаже. Никого. Видимо, уехали обмывать переезд в какой-нибудь пафосный ресторан, пока я заливал глаза в гаражах с пацанами.

На втором этаже царила мертвая зона: затянутые строительной пленкой проемы недоделанных комнат колыхались от сквозняка, выглядя в темноте как пасти голодных монстров. Шуршание полиэтилена походило на шепот заговорщиков.

Я спустился обратно. Мой взгляд первым делом метнулся к двери маминой спальни в конце коридора. Замок на месте. Ключ повернут. Я подошел ближе, присматриваясь к косяку: ни единой чужой ворсинки, ни следа взлома. Узел в груди, затянутый до предела, чуть ослаб. Значит, старик еще не совсем лишился инстинкта самосохранения и помнил мой ультиматум.

Почувствовав мимолетное облегчение, я толкнул дверь в собственную комнату. В голове билась только одна мысль — рухнуть на кровать и вырубиться, чтобы завтрашний день наступил как можно позже. Но стоило мне щелкнуть выключателем, как сон испарился, смытый бешеным выбросом адреналина.

На моей кровати, сжавшись в жалкий, дрожащий комок, сидела она. Злата.

— Ты какого хрена здесь забыла?! — мой ор буквально разорвал ватную тишину дома.

Девчонка подскочила, как ошпаренная, едва не свалившись на пол. В реальности она выглядела еще меньше и бледнее, чем на гребаных кадрах в соцсетях, которые я изучал с холодным презрением. Тонкие, почти прозрачные пальцы лихорадочно терзали край растянутой серой кофты. Её глаза — огромные, на пол-лица, полные какого-то застарелого, почти животного страха — метались по комнате, боясь остановиться на мне. Она смотрела на меня так, будто я был сорвавшимся с цепи псом.

— Я... я... — она начала заикаться, вжимаясь лопатками в изголовье моей кровати, словно пытаясь физически слиться со стеной. — Виктор Степанович... он сказал... он сам меня сюда поселил.

Я сделал тяжелый шаг вперед. Пол под моими ногами предательски скрипнул. Я чувствовал, как от ярости темнеет в глазах, а виски сдавливает железным обручем. От меня разило перегаром, застарелым табачным дымом и злостью, и я видел, как её буквально передернуло от этого запаха.

— Что он сделал? — прорычал я, сокращая дистанцию так, что между нами осталось меньше метра. — Он поселил тебя в мою комнату? В мой личный кабинет?

— Там... на втором этаже везде ремонт, пыль... — она заговорила быстрее, захлебываясь словами, голос срывался на свистящий шепот. — Он сказал, что гостевые не готовы, всё завалено стройматериалами. Он сказал, что мне можно пожить здесь несколько дней. А вы... он сказал, что вы пока поспите на полу. Что вам всё равно.

Я замер, переваривая услышанное. Мой отец. Мой собственный отец решил вышвырнуть меня из моей крепости, чтобы освободить место для «прицепа» своей новой подстилки? Унижение обжигало горло хуже паленой водки.

— Поспишь на полу, значит? — я выдавил из себя жуткий, сухой смешок, от которого она втянула голову в плечи. — Послушай меня сюда внимательно, «сестренка».

Я резко подался вперед, хватая её за узкое плечо и рывком заставляя смотреть мне прямо в глаза. Она была такой хрупкой, что я отчетливо чувствовал каждую косточку сквозь тонкую ткань, но вместо жалости внутри вскипело брезгливое торжество. Она дрожала — мелкой, противной дрожью, как пойманный в силки зверек.

— В этом доме есть только один человек, который решает, кто, с кем и где спит. И это, блядь, не мой полоумный папаша, потерявший голову от твоей мамаши. Ты сейчас соберешь свои манатки и исчезнешь отсюда.

Я усилил хватку, видя, как на её бледном лице проступает гримаса боли.

— Или ты думала, что попала в сказку про Красавицу и Чудовище? Так вот, я здесь — не принц. Я — тот чудовище, который сожрет тебя вместе с твоими кедами, если ты еще раз посмеешь коснуться моих вещей. Вон. Из. Комнаты.