Глава 6

Злата

Машина Виктора — новенький кроссовер с запахом дорогого кожаного салона — мягко шуршала шинами по гравию подъездной дорожки. Для мамы этот звук, должно быть, звучал как триумфальный марш, но для меня он был подобен скрежету ржавого железа по стеклу. Каждый метр, приближающий нас к этому добротному, красивому дому, отзывался острой, режущей болью в боку — там, где под тонкой тканью блузки прятался свежий, еще багровый шрам. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как саднило душу.

— Злата, — ледяной голос матери мгновенно вырвал меня из липкого оцепенения. Она поправила центральное зеркальце, придирчиво изучила свое отражение и мазнула губы ярко-алой помадой, даже не удостоив меня взглядом. — Предупреждаю сразу и в последний раз: веди себя тихо. Не смей портить мне этот день своими вечными постными минами. Улыбайся, благодари Виктора за щедрость и не отсвечивай. Ты меня поняла? Никаких истерик о «морали».

Я ничего не ответила, лишь крепче, до белизны в суставах, сжала лямки своего старого, потертого рюкзака. Я чувствовала себя не новоселом, а преступницей, которую под конвоем везут на место совершения убийства. Этот дом... я знала его каждую деталь по тем немногим фотографиям Елены, что видела в соцсетях. Я знала, сколько тепла и любви она вложила в эти занавески, в эти цветы на подоконниках. И теперь я должна была войти туда, зная, что именно моё сообщение с фотографиями стало тем самым ядовитым шипом, который остановил её сердце. Мне было физически дурно, тошнота подступала к самому горлу при мысли о том, что сейчас я увижу Егора. Сына, которого я лишила матери.

Виктор уже ждал нас у крыльца. Он выглядел пугающе бодрым, сияющим, в светлом дорогом джемпере — словно и не было тех черных похорон всего несколько недель назад. На его лице не осталось и следа скорби, только предвкушение новой «счастливой» жизни.

— Добро пожаловать домой, Наташенька! Злата, здравствуй, милая моя... проходите, не стесняйтесь! — почти провозгласил он, подхватывая чемоданы матери с такой легкостью, будто выносил мусор из своего прошлого.

Экскурсия по дому превратилась в изощренную психологическую пытку. Виктор с гордостью водил нас по комнатам, широким жестом указывая на пространство, которое теперь принадлежало нам.

— Здесь мы расширим проем, уберем эту арку, она старит интерьер. Здесь перекрасим стены в светлые тона... — воодушевленно вещал он, планируя уничтожить всё, что напоминало о прежней хозяйке.

Мама тут же включилась в роль полновластной владычицы. Она брезгливо, двумя пальчиками касалась тяжелых бархатных занавесок, морщила нос, глядя на уютные, насиженные кресла у камина.

— Ой, Вить, ну это же совсем не в моде, какой-то деревенский прованс. А это старьё — немедленно на помойку, даже в гараж не отдавай. Весь этот хлам только пыль собирает и место занимает, — командовала она, по-хозяйски отодвигая вазу с засохшими цветами, которые, возможно, ставила еще Лена. И Виктор... он кивал. Он подобострастно улыбался и соглашался выкинуть вещи женщины, с которой прожил половину жизни и которая родила ему сына, ради минутных капризов моей матери. У меня перед глазами всё плыло. Казалось, стены дома буквально дышат холодом, шепча мне в спину: «Убирайся, воровка. Убирайся, убийца».

В холле второго этажа Виктор внезапно остановился и виновато заулыбался, глядя на меня. В его глазах промелькнула секундная тень неудобства, которую он тут же подавил.

— Златочка, ты извини, твоя комната еще в самом разгаре ремонта. Рабочие оказались нерадивыми, не успели закончить гостевую к вашему приезду. Но это не проблема! Пока поживешь в комнате у Егора, она самая просторная. Он парень молодой, крепкий — поспит пока на полу, или... — он на секунду замялся, потирая шею, — или я открою ему спальню Лены. Там кровать огромная, матрас ортопедический, места ему хватит, пока мы там всё не переделаем.

У меня внутри всё оборвалось и с грохотом рухнуло в бездну. Поселить меня в святая святых — в комнату Егора, а его самого выставить вон или заставить спать там, где еще витает запах смерти его матери? Это было за гранью добра и зла. В этот момент мне хотелось просто аннигилироваться, раствориться в воздухе, лишь бы не быть участницей этого кощунства.

— Витенька, ну не стой ты столбом, у нас столик в ресторане забронирован через сорок минут! — мама нетерпеливо дернула его за рукав, поглядывая на свои дорогие часы. — Злата взрослая девочка, сама разберется с вещами. Пошли быстрее, я с утра ничего не ела, голова кружится.

Виктор быстро ткнул пальцем в дубовую дверь в конце коридора, бросил мне на ходу: «Располагайся, делай ставку на уют, теперь это и твой дом!», и они поспешно ушли вниз. Гул их возбужденных голосов постепенно затих, а затем оглушительно хлопнула входная дверь. Щелкнул замок.

Я осталась одна. В полной, звенящей тишине этого чужого, абсолютно враждебного мне пространства. Дом не был роскошным дворцом из кино — обычный, добротный коттедж, но в нем на каждом шагу, в каждой мелочи чувствовалась рука Елены. Вязаная крючком салфетка на старинном комоде, семейные фотографии в рамках, которые Виктор еще не успел спрятать в коробки...

Я на ватных ногах подошла к комоду, рассматривая один из снимков. На нем Лена — молодая, смеющаяся, обнимает маленького Егора.

— Простите... — хрипло прошептала я, чувствуя, как горло перехватывает спазмом. Я вытерла навернувшиеся слезы рукавом кофты, не в силах отвести взгляд от лица Елены. — Простите меня, пожалуйста... Мне правда очень, очень жаль. Я не хотела вашей смерти, клянусь... Я просто хотела, чтобы вы знали правду. Чтобы вы перестали жить во лжи... чтобы...

Я всхлипнула, закрывая лицо руками. Слёзы текли ручьём, обжигая кожу. Вина была такой тяжелой, что физически пригибала меня к полу.

Наконец, собрав остатки воли, я вошла в комнату Егора и замерла на пороге. Здесь пахло совсем иначе: горьким табаком, какой-то резкой мужской энергией и... застарелым горем. Шторы были плотно задернуты. На столе — горы каких-то чертежей и пустых жестяных банок.

Я осторожно присела на самый край его кровати, не смея даже расстегнуть рюкзак или снять обувь. Я чувствовала себя захватчиком, осквернившим чужую территорию. Вина душила меня, мешая сделать нормальный вдох. Я сидела в густеющем полумраке, боясь пошевелиться, и исступленно молилась только об одном: чтобы Егор не возвращался домой как можно дольше. Чтобы у меня было время подготовиться к его взгляду.

Но в глубине души я понимала: эта встреча неизбежна. И она будет не просто страшной. Она станет моим персональным адом, который я заслужила в полной мере.

Я сидела в густеющем полумраке, не решаясь протянуть руку к выключателю. Свет казался мне чем-то кощунственным, слишком разоблачающим. Каждый шорох за окном, каждый скрип старых половиц где-то в недрах дома заставлял моё сердце совершать болезненный, панический кувырок. Я чувствовала себя не просто незваной гостьей, а воровкой, святотатственно забравшейся в чужое, глубоко личное святилище.

В этой комнате абсолютно всё кричало о Егоре. Плакаты рок-групп на стенах, стопки чертежей, тяжелый, въедливый запах дорогого парфюма, перемешанный с горьким табачным дымом, и какая-то небрежно брошенная на спинку стула черная футболка. Я старалась занимать как можно меньше физического пространства, буквально сжавшись в комок на самом краю его кровати, боясь помять покрывало.

Когда внизу с оглушительным грохотом хлопнула входная дверь и послышались тяжелые, намеренно неритмичные шаги, я поняла — это он. Мои пальцы судорожно, до белизны суставов вцепились в край кофты. В голове вспышками, как в испорченном проекторе, поплыли старые картинки: пьяный в бреду отец, его бессвязные крики, холодный блеск кухонного ножа в полумраке нашей старой кухни... Старая травма пульсировала в висках раскаленной иглой, заставляя меня мелко, неуправляемо дрожать. Но я стиснула зубы и приказала себе заткнуться.

Я не имела права на этот страх. У меня не было права на защиту или сочувствие. Всё, что происходило сейчас с Егором — его ослепляющая боль, его беспросветная ярость, его в одночасье сломанная жизнь — было делом моих рук. Я была тем самым механизмом, который привел в действие эту гильотину.

Свет в комнате вспыхнул так резко и ярко, что я зажмурилась до боли, закрывая лицо руками.

— Ты какого хрена здесь забыла?! — Его голос ударил наотмашь, хлестко и грязно, почище любой отцовской пощечины.

Я подскочила, чувствуя, как ноги мгновенно превращаются в вату. Егор стоял в дверном проеме — высокий, темный, окутанный запахом ночной улицы и дешевого, жгучего алкоголя. В его глазах, когда-то, наверное, добрых, сейчас было столько концентрированной ненависти, что воздух в комнате, казалось, начал плавиться и выжигать мне легкие. Я начала заикаться, глотая слова, которые застревали в пересохшем горле комьями пыли. Я пыталась объяснить, что это Виктор Степанович... что он сам открыл дверь... что рабочие не успели...

Я видела, как он закипает. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. Я не смогла, просто не нашла в себе сил произнести вслух самое страшное: то, что его отец, не моргнув глазом, предложил сыну переехать в комнату только что похороненной матери. Это было бы последним ударом, который окончательно сжег бы всё человеческое в этом доме.

Когда Егор двинулся на меня, медленно и неотвратимо, его лицо исказилось в такой гримасе презрения, что мне захотелось ослепнуть. Он выплюнул короткий, ядовитый приказ убираться вон прямо сейчас. Животный страх сковал меня, но сквозь него пробилась единственная четкая мысль: если я сейчас выйду с вещами в коридор, если Виктор увидит нас... начнется кровавая бойня. Отец и сын сцепятся насмерть, и виновата в этом новом витке насилия снова буду я. Я не могла допустить еще больше крови на этих чистых полах.

— Пожалуйста... Егор, не выгоняй, умоляю, — я едва узнала собственный голос. Он был тонким, дрожащим, каким-то надломленным. — Не надо скандала. Я... я клянусь, я не буду тебе мешать. Я буду спать прямо здесь, на полу, в углу, честно. Заберусь под стол, ты меня даже не заметишь. Пожалуйста...

— Да мне поебать на вас всех, ты ещё о чем-то смеешь просить, курица? — Егор буквально рычал от ярости. Он сделал резкий выпад вперед и схватил меня за плечо, впиваясь пальцами в кожу сквозь ткань. Боль была острой, но я даже не пискнула.

— Я тебя прошу... Я... Я знаю, что виновата перед тобой... бесконечно виновата... — я захлебывалась словами, глядя в его расширенные зрачки.

— Заткнись! Слышишь? Завали свое ебало!

Я замолчала, судорожно глотая слезы, не зная, как еще достучаться до того, что осталось от прежнего Егора.

Внезапно он замер. Его хватка на моем плече не ослабла, но он перестал меня трясти. Он смотрел на меня в упор, и я почти физически чувствовала, как в его голове со скрипом проворачиваются какие-то темные, тяжелые шестеренки. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул по моей фигуре, задержался на моих дрожащих губах и сцепленных руках. В один миг его лицо изменилось. Первобытная ярость не исчезла, нет — она трансформировалась во что-то куда более ледяное, расчетливое и пугающее. На его губах, испачканных в крови после недавней драки, появилась жесткая, змеиная усмешка.

— Хочешь остаться? — протянул он вкрадчиво, делая еще один шаг, заставляя меня вжаться спиной в холодную стену. — Хочешь «тишины» в доме, маленькая дрянь? Хочешь быть хорошей «сестренкой»?

Он оскалился, и в этом оскале было столько гнили, что я невольно зажмурилась.

— Ладно. Ты можешь остаться в этой комнате. Я не вышвырну тебя к папочке под крылышко. Но теперь мы будем играть на моих условиях. Отныне ты — моя личная прислуга. Нет, даже не так... — Он наклонился к самому моему уху, обжигая кожу горячим, спиртовым дыханием. — Ты — моя личная игрушка. Моя собственность.

Я вздрогнула, по позвоночнику пробежал ледяной, парализующий озноб, но Егор только сильнее вдавил меня в стену.

— Ты будешь ползать передо мной на коленях, если я так захочу. Будешь выполнять всю грязную, самую мерзкую работу, которую я для тебя придумаю. А фантазия у меня, поверь, после смерти матери стала очень богатой, Злата. От простой прислуги, которая будет зубами драить мои ботинки, до... — он сделал паузу, и его голос опустился до свистящего шепота, — до моей личной шлюхи, когда мне станет скучно.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело. Но Егор не давал мне упасть, удерживая за плечо.

— Все мои приказы. Немедленно. Без споров. Без этих твоих дебильных, дешевых слез. Будешь делать всё, что я скажу, будешь молчать и терпеть. И тогда, может быть, я не вышвырну тебя и твою шлюху-мамашу прямо сегодня ночью. Ну? Согласна на такую сделку?

Я смотрела в его ледяные, абсолютно пустые глаза и понимала: мой персональный ад, в который я сама себя загнала, только что открыл передо мной свои главные ворота. Я видела в нем отражение своего отца — ту же жажду власти, ту же тьму. Но я знала, что заслужила каждый удар, каждое унижение. Это была моя плата за разрушенную семью.

— Да... — прошептала я, бессильно опуская голову. — Я согласна. Делай что хочешь.

— Вот и молодец, — Егор грубо оттолкнул меня и повалился на кровать прямо в обуви. — Снимай кроссовки. И вымой пол. Здесь слишком воняет твоим присутствием.

Я опустилась на колени в темноте у его ног, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно умирает.

Утро началось не с мягкого света солнца или настойчивого писка будильника. Оно началось с ледяного, парализующего шока, который вышиб остатки воздуха из моих легких.

Целый каскад ледяной воды обрушился на меня внезапным, сокрушительным водопадом, мгновенно вырывая из тяжелого, липкого сна. Я вскрикнула, судорожно дернувшись на своем импровизированном ложе — тонком слое из старого одеяла и пары сбитых подушек, которые мне удалось буквально выпросить у Егора. Августовское утро за окном обещало быть душным, но сейчас моя кожа мгновенно покрылась болезненными мурашками, а зубы начали выбивать неконтролируемую дробь.

— Подъём, прислуга. Солнце уже высоко, а ты всё еще дрыхнешь на моих квадратных метрах, загрязняя атмосферу своим присутствием, — голос Егора прозвучал сверху. Он был сухим, надтреснутым и пропитанным таким густым издевательством, что мне захотелось сжаться в точку.

Я села, судорожно отплевываясь от воды и пытаясь дрожащими пальцами убрать мокрые, облепившие лицо пряди волос. Дешевая трикотажная майка насквозь промокла и неприятно прилипла к телу, став почти прозрачной под его немигающим взглядом. Егор стоял прямо надо мной, лениво вертя в руках пустой стеклянный стакан. Он уже был полностью экипирован для выхода в свой новый, враждебный мир: глухая черная футболка, подчеркивающая разворот плеч и потертые джинсы. От него пахло морозной свежестью дорогого геля для душа и всё тем же невыветриваемым, терпким табаком.

— Егор... зачем ты это сделал? — прошептала я, чувствуя, как волна унижения накрывает меня с головой, обжигая сильнее холодной воды.

— Затем, что мне пора сваливать из этого гадюшника, а ты должна привести эту комнату в идеальный порядок до того, как моя «новая мамочка» решит засунуть сюда свой напудренный нос, — он небрежно отшвырнул пустой стакан на кровать и бесцеремонно сел рядом со мной, вальяжно раскинув мускулистые руки по покрывалу. Его близость пугала, она давила, лишая возможности мыслить рационально. — Живее. Вставай и переодевайся. У тебя пять минут.

Я замерла, затравленно оглядываясь в поисках своей сумки с вещами, которая сиротливо примостилась в углу у шкафа.

— Пожалуйста... Егор, ты не мог бы выйти на минуту? Или хотя бы просто отвернуться к окну? — мой голос предательски дрожал, выдавая мой страх и полное отсутствие защиты.

Вместо ответа он медленно достал пачку, привычным движением выудил сигарету и с сухим щелчком зажег зажигалку. Глубоко затянувшись, он выпустил густую струю сизого дыма мне прямо в лицо, заставив меня закашляться. Его взгляд, тяжелый и немигающий, впился в меня, словно сверло.

— Ты, кажется, слишком быстро забыла условия нашей ночной сделки, Злата, — процедил он, опасно прищурившись. — Ты — моя игрушка. Моя собственность на время пребывания в этой комнате. А игрушки не просят приватности, они не имеют стыда. Давай, не тяни моё время. Мне чертовски нравится смотреть, как ты дергаешься и краснеешь. Это единственное, что меня сегодня развлекает.

Горячие слезы бессильной обиды обожгли глаза, застилая обзор, но я знала по опыту жизни с отцом: спорить с тем, кто сильнее и злее — значит только раззадоривать хищника. Каждая секунда моего промедления превращала его скуку в активную ярость. Дрожащими, непослушными руками я вытащила из сумки свои самые обычные широкие штаны и серую футболку. Повернувшись к нему спиной, насколько это позволяло тесное пространство между краем кровати и письменным столом, я начала лихорадочно, путаясь в ткани, переодеваться.

Сначала — мокрые пижамные шорты. Я чувствовала его взгляд каждой клеточкой кожи, он буквально прожигал мне лопатки, заставляя сердце биться где-то в горле. Быстро, почти спотыкаясь, я натянула штаны. Потом майка. На несколько бесконечных, мучительных секунд я осталась почти обнаженной, судорожно прикрываясь руками, прежде чем нырнуть в спасительную чистую ткань футболки. Скомкано, неуклюже, сгорая от стыда, который, казалось, теперь навсегда станет моим вторым именем, я наконец закончила этот позорный ритуал.

Сзади раздался короткий, сухой и колючий хмык.

— Знаешь, — Егор лениво стряхнул серый пепел в пепельницу — тебе действительно не помешало бы заняться хоть каким-то спортом. Кожа да кости, смотреть тошно, никакой эстетики. Кого ты там собралась соблазнять своим видом дистрофика?

Я замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как щеки пылают лихорадочным румянцем. Но его следующий комментарий ударил гораздо глубже, прямо под ребра, туда, где еще теплилось хоть какое-то достоинство.

— И бельё... Смени этот убогий комплект, — он говорил это скучающим тоном, словно обсуждал мусор на обочине. — Мало того что оно выглядит застиранным до дыр в каком-то деревенском корыте, так ещё и абсолютно разное. Серый лиф и розовые трусы? Серьезно? Ты в каком секонд-хенде это выкопала, «сестренка»? У нас в доме даже тряпки для пола выглядят приличнее.

Слова застряли у меня в горле, превратившись в горький ком. Стыд, густой, едкий и липкий, затопил сознание. В одном он был абсолютно, беспощадно прав: мои вещи были старыми. Очень старыми. Всегда чистыми, сто раз заштопанными моими собственными руками, пахнущими дешевым мылом, но безнадежно поношенными.

За все восемнадцать лет у меня никогда не было возможности просто зайти в магазин и купить себе «красивый комплект». Каждая копейка, заработанная мной на мытье полов в подъездах или тайком изъятая из маминого бюджета на её бесконечные «процедуры красоты», уходила на оплату просроченных счетов за свет и покупку дешевой крупы для вечно пьяного, агрессивного отца. Я всю жизнь донашивала то, что отдавали жалостливые соседи. Для Егора, выросшего в сытости, тепле и под крылом любящей матери, это было поводом для циничной насмешки. Для меня — это была вся история моего унизительного выживания.

— Прости... — только и смогла выдавить я, низко опуская голову, чтобы он не видел моих глаз.

Я стояла, обхватив себя руками и пытаясь унять внутреннюю дрожь, когда экран моего старого, треснутого телефона на полу внезапно вспыхнул. Короткая, резкая вибрация отозвалась в гробовой тишине комнаты, как раскат грома.

Дима.

Это имя на экране было единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью, где меня еще считали человеком. Его голос в моей голове до сих пор звучал как обещание спасения. Я рванулась к аппарату, надеясь перехватить сообщение, пока Егор не успел прочитать, но он, обладая реакцией натренированного зверя, оказался быстрее. Его рука, тяжелая, цепкая и властная, перехватила мобильник в паре сантиметров от моих пальцев.

— Опа, — Егор медленно выпрямился, играючи подбрасывая мой потертый смартфон на ладони. — Какие интересные люди пишут нашей маленькой мышке в столь ранний час.

Он бесцеремонно провел пальцем по экрану. Пароля не было — я никогда не прятала ничего в этом телефоне, мне просто не от кого было скрывать свою жизнь. До сегодняшнего дня.

— «Златка, я скучаю, как ты там в новом доме? Не могу дождаться нашей встречи», — Егор начал читать вслух, намеренно коверкая интонацию, кривя губы в издевательской усмешке. — «Надеюсь, тебя там никто не обижает». Ну надо же, какой заботливый рыцарь на белом самокате.

— Отдай! Пожалуйста, Егор, это личное! Это не твоё дело! — я в отчаянии кинулась к нему, пытаясь выхватить пластиковый корпус, но он просто поднял руку выше, заставляя меня беспомощно и жалко подпрыгивать перед ним.

— Ты реально настолько тупая? — он посмотрел на меня с искренним, ледяным презрением. — Оставлять телефон без защиты в этом доме — всё равно что оставить входную дверь открытой для грабителя. Хотя... ты же сама сюда влезла, чего я удивляюсь твоему отсутствию мозгов.

Я снова попыталась дотянуться до его руки, но он ловким, почти изящным движением убрал мой телефон в задний карман своих джинсов. В ту же секунду его свободная ладонь молниеносно метнулась к моей шее. Пальцы сомкнулись не до удушья, но достаточно крепко и властно, чтобы я замерла, не смея даже выдохнуть.

Он рывком притянул меня к себе, сокращая расстояние между нами до нескольких мучительных миллиметров. Наши лица оказались так близко, что со стороны могло показаться, будто мы замерли в интимном ожидании поцелуя. Но я видела только его глаза — два бездонных черных колодца, наполненных чистой, неразбавленной ненавистью и ядом.

— Слушай меня сюда, жертва обстоятельств, — прошептал он прямо мне в губы, и его горячее, пахнущее табаком дыхание обожгло мою кожу. — Я ненавижу тебя каждой клеткой своего тела. Я ненавижу то, как ты дышишь моим воздухом, как ты ходишь по полу, который мыла моя мать, как ты смотришь на меня своими вечно заплаканными, лживыми глазами. Ты — мусор, который прибило к нашему порогу штормом. И я вымету тебя отсюда, даже если мне придется превратить твою никчемную жизнь в кровавое месиво.

Внезапная вспышка его собственного смартфона, который он незаметно держал в другой руке, на мгновение ослепила меня, оставив в глазах темные круги. Резкий белый свет беспристрастно запечатлел этот фальшивый, уродливый момент нашей близости.

— Отличное фото для твоего нежного Димы, не находишь? — Егор оскалился, торжествующе глядя на экран своего мобильника. — Отправлю ему попозже. Пусть знает, с кем ты на самом деле проводишь ночи в одной комнате и как близко я к тебе нахожусь. Интересно, как быстро он от тебя открестится?

Он резко, почти с омерзением оттолкнул меня, и я, не удержав равновесия на ватных ногах, повалилась назад на мокрое, холодное одеяло. Мой телефон полетел следом, больно ударив меня по бедру и запрыгав по матрасу.

— Приберись здесь до блеска. И не забудь вымыть пол хлоркой, — бросил он, уже направляясь к выходу и не оборачиваясь. — От твоего присутствия здесь воняет дешевой приютской моралью и гнилью. К моему возвращению здесь должно быть стерильно.