Глава 7

Егор

Утро в этом доме теперь пахло не бодрящим кофе и мамиными ванильными блинчиками по выходным. Оно воняло дешевыми амбициями, приторным цветочным парфюмом и лаком для волос Натальи. Этот запах просачивался сквозь щели в дверях, оседая в легких липким налетом. Я спустился на кухню, намеренно не снимая свои тяжелые, испачканные в дорожной пыли «мартинсы». Грязь с подошв жирными, влажными комьями ложилась на светлый итальянский кафель, который мама когда-то выбирала в каталогах с такой любовью, поглаживая каждую плитку ладонью.

Наталья, уже затянутая в какое-то шелковое розовое недоразумение, замерла с кофейником в руке. Она уставилась на шлейф песка и сухих листьев, который я демонстративно тянул за собой через весь холл.

— Егор, ну как так можно? — притворно-жалостливо, с придыханием протянула она, тут же стреляя испуганным взглядом в сторону отца, ища защиты. — Я только утром всё протерла до блеска... Мы же теперь одна семья, Егорушка. Нужно уважать чужой труд, беречь уют.

Я даже не повернул головы в её сторону. Подошел к массивному холодильнику, достал пакет сока и, сорвав крышку, отхлебнул прямо из горла, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает зубы.

— Хотела быть хозяйкой в большом доме? — я обернулся, криво усмехнувшись и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Наслаждайся статусом, Наташ. Тряпку в зубы — и вперед по периметру. Здесь тебе не хрущевка на окраине, здесь площади большие, работы много. Привыкай отрабатывать харчи.

— Егор! — отец предсказуемо вскинулся, с грохотом откладывая планшет на стол. Его лицо пошло красными пятнами. — Немедленно извинись перед Натальей. Это переходит все границы элементарного приличия. Ты ведешь себя как быдло.

Я медленно, почти лениво перевел на него взгляд. В голове всё еще пульсировало после вчерашнего визита в подвал к Черепу, и голос отца — этот его начальственно-поучительный тон — бесил меня больше, чем скрип ржавого железа по стеклу.

— Завали, — коротко бросил я, и в кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как капает вода в раковине. — Иначе я прямо сейчас вспомню, что ты обещал мне вчера насчет маминой спальни. И мы договорим об этом здесь, при «гостях». Хочешь шоу за завтраком?

Отец мгновенно побледнел, его запал испарился, как капля воды на раскаленной плите. Он уткнулся в свою тарелку с омлетом, не смея больше вставить ни слова. Они начали о чем-то натужно ворковать — Наталья щебетала о выборе новых штор в гостиную, Виктор согласно кивал, — а я просто сидел напротив и наблюдал за «прицепом».

Злата сидела тише воды, ниже травы, словно пыталась слиться с обивкой стула. Она ковырялась в тарелке с кашей так осторожно, будто та была заминирована и могла взорваться от любого лишнего движения. Ни разу не подняла глаз. Только её худые плечи иногда мелко вздрагивали, когда мой взгляд задерживался на ней слишком долго.

Я невольно вспомнил утренний перформанс в моей комнате. Когда я вылил на неё стакан ледяной воды, я ждал чего угодно: крика, праведной истерики, ну или хотя бы капли ответной злости. А получил только парализующую покорность. Глядя, как она судорожно, ломая ногти, переодевается, пытаясь закрыться от моего немигающего взгляда, я анализировал её, как патологоанатом анализирует холодную тушу на секционном столе.

Тощая. Слишком тощая. Это не была та холеная «модельная» худоба, которой хвастались зацикленные на диетах девчонки в моей школе. Это была худоба хронического отчаяния, когда организм начинает жрать сам себя от многолетнего недоедания и стресса. Немного мяса на эти кости, нормальный сон, витамины — и фигура была бы что надо. Но сейчас она выглядела как облезлый уличный котенок, которого только что вытащили из грязной лужи.

И это её бельё... Оно зацепило меня больше всего. Не в плане мужского возбуждения — там ловить было решительно нечего, — а в плане вопиющей социальной несостыковки. Наталья сидела напротив вся «с иголочки», в свежих шелках, купленных на батины деньги, пахла дорого и выглядела ухоженно. А её дочь носила это застиранное, серое нечто, которое, казалось, развалится от одного прикосновения.

Мама всегда учила меня: «Егор, неважно, сколько денег у твоих родителей. Важно, чтобы твои вещи были чистыми и ты не стыдился того, как ты выглядишь». В любой другой вселенной я бы, наверное, зауважал эту девчонку за то, что она не выклянчила у матери новый шмот, за её странную гордость или скромность. Я бы, возможно, вписался за неё, если бы кто-то в школе вякнул про её старое тряпьё. Но та вселенная, где я был «хорошим мальчиком», сгорела дотла вместе с маминым сердцем.

На самом деле мне было глубоко плевать и на фасон её лифчика, и на торчащие ребра. Я просто собирал досье. Чем больше я знаю о болевых точках врага, тем точнее и сокрушительнее будет финальный удар. Видеть, как она краснеет до самых корней волос, как дрожат её пальцы, когда она натягивает футболку — это приносило мне почти физическое, извращенное удовлетворение. Это было топливо для моей ненависти, которую я лелеял, как единственное сокровище.

Пусть знает: здесь ей не рады. Пусть чувствует каждый мой взгляд как ожог четвертой степени. Я не дам ей расслабиться ни на секунду, пока она дышит воздухом в этом доме.

Я вышел из кухни, чувствуя, как внутри приятно зудит от предвкушения. Пока эта мышь возилась со своей кашей, в моем кармане жег бедро мой телефон с переписанным номером её «рыцаря». Я успел созвониться с ним еще до завтрака, представившись общим знакомым. Голос у паренька был бодрый, уверенный — типичный «правильный мальчик», который верит в справедливость и любовь до гроба. Тошнит от таких.

Спустя пару часов я припарковал свою черную «бэху» в их обшарпанном, депрессивном районе. Здесь всё напоминало о медленной гнили: облупившаяся краска на детских качелях, запах гниющего мусора и густая, осязаемая безнадёга. Дима уже сидел на скамье. Крепкий малый, плечи на месте, кулаки сбиты в кровь. Не хиляк, значит. Ну, тем интереснее будет его ломать.

Я не спеша выбрался из машины, закурил дорогую сигарету и подошел к нему.

— Дима? — я окинул его ленивым, оценивающим взглядом.

— Ну, я. А ты кто? Тот, что звонил? — он поднялся, мгновенно напрягшись как стальная струна. Чувствовал угрозу.

— Я Егор. Сводный брат твоей Златки, — я выпустил густую струю дыма ему прямо в лицо. — Пришел по-хорошему сказать, чтобы ты когти свои от нее убрал. Злата теперь со мной. Она выбрала вариант подороже, понимаешь? Твой номер в тираж вышел вместе с вашей нищетой.

Дима выдал сухой, злой смешок, не отводя взгляда.

— Слышь, «брат», ты берега не попутал? Я в курсе, кто ты такой и из какой семьи. Злата мне всё рассказывала. Она порядочная девушка, и на такого выродка как ты, даже не посмотрит. Так что вали в свою тачку, пока я тебе кабину не развалил на твоей же территории.

— Порядочная? — я хмыкнул, медленно доставая телефон. — Слушай, Димон, ты либо реально святой, либо сказочный долбоёб. Порядочные девчонки не мутят с «братьями» в первый же вечер переезда. И уж точно не спят добровольно в одной комнате, когда в доме полно пустых спален.

— Чё ты несешь, сука?! — он шагнул ко мне, сжимая кулаки. Его глаза налились кровью. — Она тебя ненавидит! Она боится тебя!

— Ненавидит? — я оскалился, чувствуя вкус победы. — Ну, сегодня на моем матрасе она стонала совсем другие вещи. На, посмотри, как она меня «ненавидит».

Я развернул к нему экран. На первом фото я держу её за шею, властно прижав к себе в полумраке комнаты. Ракурс был выбран идеально: создавалось полное впечатление, что мы слились в глубоком, жадном поцелуе. Моя рука жестко обхватывает её горло, а её пальцы вцепились в моё предплечье — со стороны это выглядело как страсть, как добровольное подчинение хищнику.

Дима замер. Я видел, как у него дернулся глаз, как заходили желваки.

— Это... это монтаж, мразь, — прохрипел он, но голос уже дал ощутимую слабину. В нем поселилось сомнение — самый страшный яд.

— Монтаж? Тогда посмотри второе. Эксклюзив из нашей спальни, — я перелистнул на фото, где Злата стоит в одном белье, судорожно натягивая штаны, со спутанными волосами. — Секс был просто огонь, Димон. Она такая тихая с виду, святоша, а на деле — настоящая кошка. Знал бы ты, что она вытворяла на моих простынях...

— Сука-а-а! — взревел Дима.

Он сорвался с места, вкладывая в удар всю свою ярость и рухнувшие надежды. Кулак прилетела мне в скулу, голова дернулась, во рту мгновенно появился солоноватый привкус крови. Я не стал закрываться. Я улыбался, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки меланхолии. Он ударил еще раз, в живот, сбивая дыхание.

— Это всё, на что ты способен, Отелло хренов? — выплюнул я густую слюну вместе с кровью.

Я резко ушел в сторону от очередного неуклюжего замаха и с разворота впечатал ему кулаком точно в печень. Дима согнулся, хватая ртом воздух, а я, не давая ему опомниться, приложил его коленом прямо в лицо. Хрустнуло что-то — кажется, переносица.

Он упал на колени, харкая кровью на пыльный асфальт, но всё еще пытался подняться, глядя на меня с безумной обидой. Яростный, верный... и такой бесконечно жалкий в своей наивности.

— Слышь, ты, боец, — я схватил его за волосы, заставляя смотреть мне в глаза. — Злись не на меня. Я тебе ничего не должен. Злись на свою Златку. Это она тебя предала. Она даже отношения с тобой не закончила, а уже прыгнула ко мне в койку, стоило ей только увидеть нормальную жизнь и бабки моего отца. Она продала твою «любовь» за место под солнцем в моем доме.

Я с отвращением оттолкнул его, вытирая лицо краем футболки.

— Не пиши ей больше. У нее теперь другой парень. И другие интересы.

Я сел в машину и дал по газам, глядя в зеркало заднего вида, как Дима бессильно бьет кулаком по грязной земле. Первая ниточка Златы была оборвана. Теперь она осталась совсем одна. В моем доме. По моим правилам. И без единого шанса на спасение извне.

Я заставил себя коротким, резким усилием воли вышвырнуть из головы перепуганное лицо этого Димы и окровавленный асфальт спального района. Сейчас мне нужно было другое — примитивное, шумное и осязаемое. Ангар встретил привычным низкочастотным гулом, басами, которые ввинчивались в череп, как сверла, и тяжелым, застоявшимся запахом пережженного табака и дешевого алкоголя. Кристина была уже прилично «навеселе»: она танцевала в самом центре круга под одобрительные выкрики пацанов, вызывающе вскидывая руки и изгибаясь всем телом. Заметив мой силуэт в дверях, она грациозно, словно почуявшая добычу кошка, подошла и по-хозяйски обвила мою шею руками, прижимаясь всем телом.

— Пришел-таки, Грач, — прошептала она мне в самое ухо, обдавая приторным запахом сладкого ликера. — Или снова включишь своего «правильного мальчика» и скажешь, что сейчас «не время»?

Я промолчал, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение. Подошел к ящику, выудил банку холодного пива, с хрустом вскрыл её и сделал долгий, жадный глоток. Вокруг пацаны уже вовсю угорали: Седой в нелепом баттле пытался перетанцевать Ляльку, Череп в углу о чем-то тер с Гвоздем, периодически взрываясь коротким, лающим хохотом. Жизнь в ангаре кипела, но я чувствовал себя здесь чужим, словно смотрел кино на перемотке.

— Настроение не то, Крис, — бросил я, отстраняясь и глядя куда-то мимо неё, в темный угол склада. — Голова гудит, день был дерьмовым.

Она резко отпрянула, и её лицо мгновенно исказилось в привычной, капризной обиде. Кристина уже собиралась картинно развернуться и уйти обратно к толпе, но в моей голове что-то коротко и злобно щелкнуло. Накопленная за день ярость на отца, брезгливость к забитой Злате, этот липкий, душный день — всё это требовало немедленного выхода, физической разрядки, которая заглушила бы мысли. Я поставил недопитую банку на край ржавой бочки и жестко перехватил Кристину за локоть.

— Ладно. Пошли. Хватит ломаться.

Мы поднялись по крутой металлической лестнице на второй ярус склада, в небольшую каморку, которую пацаны общими усилиями оборудовали под «чиллаут» — продавленный старый диван, пара пыльных подушек и тяжелая дверь с надежной задвижкой. К своему странному удивлению, я не чувствовал ни грамма того мандража, о котором шептались пацаны в школе, обсуждая «первый раз». Внутри было выжжено, спокойно и до пугающего холодно. Словно я шел не на свидание, а на спарринг.

Я повалил её на диван, нависая сверху всем весом. Наши губы встретились в жадном, сумбурном поцелуе, отдающем спиртом и горечью. Мои руки сами собой, повинуясь инстинктам, скользнули под её короткую футболку, нащупывая горячую, гладкую кожу.

— Егор... — выдохнула она мне прямо в губы, и её дыхание участилось. — Я так долго этого ждала от тебя. Я люблю тебя, придурок, ты хоть понимаешь это? Ты теперь мой... только мой.

Она отстранилась на долю секунды, встала и быстрым, явно не раз отработанным жестом скинула с себя лишнюю одежду. Кристина осталась в черном кружевном белье, которое выгодно подчеркивало её формы. Фигура у неё действительно была идеальной — плоский, подтянутый живот, высокая грудь, бесконечно длинные ноги. В неверном полумраке каморки она выглядела чертовски сексуально, как картинка из журнала.

Я приподнялся, обнимая её за бедра, и на мгновение прижался лицом к её животу, вдыхая тяжелый аромат парфюма. Медленно поднимался выше, покрывая поцелуями кожу, обжигая дыханием грудь сквозь тонкое кружево лифчика. Кристина издала громкий, гортанный стон, выгибаясь назад и запуская пальцы в мои волосы.

Но этот звук... он вдруг резанул меня, как фальшивая нота в середине отточенной симфонии. Слишком громко. Слишком вовремя. Слишком театрально, словно она играла роль в дешевом кино. Я замер на долю секунды, чувствуя, как волна желания начинает спадать, но не остановился. Уложил её обратно на подушки, продолжая механически исследовать её тело. Когда мои пальцы нашли ту самую заветную точку, Кристина снова вскрикнула, выгибаясь дугой.

Мои пальцы быстро стали влажными. Я впервые на практике знакомился с женской анатомией, чувствовал её пульсацию, жар её тела, но эти наигранные, форсированные стоны начинали меня откровенно раздражать. В этом не было ни грамма правды. Не было того совместного исследования, о котором я когда-то мечтал, читая книги. Мне хотелось, чтобы мы вместе учились чувствовать друг друга, замирая от каждого нового прикосновения, а не просто отрабатывали заученный сценарий с фальшивой озвучкой. Мне хотелось близости душ, а не просто техничного «перепихона» на грязном диване.

Но виду я не подал — сам привел её сюда, сам начал эту игру. Кристина снова настойчиво притянула меня к себе за шею, впиваясь в губы. Я сорвал с себя футболку, чувствуя её острые ногти на своей спине. Она уже добралась до моей ширинки, её пальцы уверенно потянули замок вниз, как вдруг тишину комнаты буквально взорвал резкий, надрывный звонок моего телефона.

Мелодия на повторе была настойчивой, почти истеричной.

— Не отвечай... — простонала Кристина, пытаясь перехватить мою руку и утянуть обратно. — Пусть весь мир катится к черту, Егор... не сейчас...

— Я быстро, — отрезал я, грубо высвобождаясь из её объятий. Что-то в этом звонке заставило мои волосы на затылке зашевелиться.

Достал телефон. На экране крупными буквами светилось: «Отец».

Я рванул трубку, едва не раздавив пластик корпуса в кулаке. Ярость от того, что меня прервали в такой момент, смешалась с мерзким, липким предчувствием беды.

— Какого хера тебе надо?! — рявкнул я в динамик.

— Егор... — голос отца в трубке не просто дрожал, он распадался на части. Он захлебывался словами, а на заднем плане я отчетливо услышал вой приближающихся пожарных сирен. — Егор, беда... В спальне матери... пожар. Огонь везде. Приезжай быстрее!

Мир перед глазами качнулся и пошел трещинами. Я подскочил, сбрасывая с себя руки Кристины так, будто это были ядовитые гадюки. Схватил футболку, натягивая её прямо на ходу, и, не проронив ни единого слова ошарашенной, полуобнаженной девчонке, вылетел из каморки. Ступеньки металлической лестницы пролетели незаметно. Я прыгнул в «бэху», выжимая из двигателя всё, на что он был способен. Я не видел светофоров, не слышал визга тормозов других машин — в голове пульсировал только один образ: мамина комната.

Как я долетел до дома — стерлось из памяти. Остались только размытые огни фонарей и бешеный, оглушительный стук собственного сердца в ушах.

У наших ворот уже стояли два пожарных расчета. Воздух в округе был пропитан едким, жирным запахом гари — запахом уничтоженного прошлого. Сам каркас дома стоял целым, но из окон второго этажа, именно из тех самых окон, валил густой, издевательский серый дым. Я выскочил из машины, не заглушив мотор.

— Куда?! Стой, парень! Назад! — какой-то пожарный в тяжелом снаряжении попытался перехватить меня поперек туловища, но я оттолкнул его с такой звериной силой, что он отлетел к борту своей машины.

Я влетел в дом. В холле стоял отец, прижимая к лицу мокрый кусок полотенца, а рядом, чуть поодаль, жалась Наталья — бледная, в своем шелковом халате, с подозрительно идеально чистыми руками.

— Что произошло?! — я подлетел к отцу и схватил его за грудки, встряхивая так, что у него клацнули зубы. — Я же просил! Я же предупреждал тебя не входить туда!

— Егор, тише... всё под контролем... предварительно сказали — замыкание, старая проводка в стене вспыхнула... — лепетал он, глядя на меня глазами побитой, виноватой собаки. — Вещи... вещи почти все сгорели, сынок. Копоть везде. Мебель придется выбросить.

Я отшвырнул его к стене и рванул на второй этаж, не обращая внимания на клубы дыма, евшие глаза. Дверь спальни была выбита топором. Внутри всё было черным, мертвым. Моя святыня, мой последний островок той, настоящей жизни, превратился в обугленное пепелище. Обгоревший скелет кровати, грязные лохмотья того самого покрывала цвета топленого молока, оплавленные, черные флаконы духов... Книга матери, которую она так и не успела дочитать, превратилась в горстку невесомого серого пепла.

Последняя ниточка, связывавшая меня с её образом, была перерезана. Грубо. Нагло. Окончательно.

Я спустился вниз медленно, чувствуя, как внутри закипает не просто ярость — там рождалось нечто ледяное, расчетливое и смертоносное. Наталья попыталась сделать шаг в мою сторону, её лицо изображало глубокое, отрепетированное сочувствие.

— Егор, милый, это такое страшное горе... — запричитала она, протягивая ко мне руки. — Слава Богу, что мы все живы, что дом уцелел. Вещи — это ведь просто вещи, неодушевленные предметы. Мы всё вычистим, купим новую мебель, сделаем современный ремонт...

— Заткнись, — выдохнул я ей прямо в лицо. Голос был тихим, почти шепотом, но она мгновенно осеклась, буквально подавившись словами. — Закрой свою пасть, пока я не заставил тебя жрать этот пепел из той комнаты.

— Как ты разговариваешь с Натальей?! — вскинулся отец, пытаясь вернуть остатки авторитета. — Это несчастный случай! Форс-мажор!

— Несчастный случай? — я оскалился, глядя в упор на Наталью. Она не выдержала и отвела взгляд. — В этом доме двадцать лет не было проблем с проводкой. Ни единого замыкания. А стоило этой шлюхе переступить порог — и комната моей матери вспыхивает как спичка через два дня?

Я был уверен на сто процентов — это её работа. Злата слишком забитая, трусливая и порядочная, чтобы пойти на такое, она боится собственной тени. А вот Наталья... Она хотела быть полновластной хозяйкой. Ей мешала память о маме, мешал этот культ «запертой комнаты». Она решила выжечь конкурентку под корень, чтобы занять её место на свежем пепелище.

Я подошел к Наталье вплотную, чувствуя, как кулаки зудят от желания стереть эту маску сочувствия с её лица.

— Ты думаешь, ты победила, да? Думаешь, если сожгла её платье, то стала здесь главной сукой? — я наклонился к самому её уху, переходя на свистящий шепот. — Ты только что подписала себе приговор, Наташа. Ты тронула единственное святое, что у меня осталось. Теперь в этом доме не будет «новой семьи». Будет только война на истребление. И ты в ней не выживешь. Клянусь её прахом.

Я развернулся и вышел на улицу, в холодную ночь, оставив их в дыму. Мне нужно было найти Злату. Если мать подожгла комнату, то дочь должна была видеть или знать. И я вытрясу из неё правду, чего бы мне это ни стоило.