Глава 8

Злата

После того как входная дверь с грохотом захлопнулась за Егором, в доме воцарилась тяжелая, липкая тишина. Казалось, сами стены впитывали его ярость, оставляя после себя звенящую пустоту. Мать с Виктором о чем-то приглушенно спорили в гостиной — я слышала лишь обрывки фраз: «твой сын переходит границы» и вкрадчивый голос Виктора: «Наталья, дорогая, ему просто нужно время».

Воспользовавшись моментом, я ускользнула в сад. Мне нужно было глотнуть воздуха, который не был бы отравлен запахом маминых тяжелых духов или ледяным презрением «брата». Уличная прохлада после душного холла показалась спасением.

Я забилась в самый дальний угол участка, за старую раскидистую яблоню, чьи ветви тяжело клонились к земле. Здесь, в тени, я чувствовала себя в относительной безопасности. Дрожащими пальцами я достала телефон — поцарапанный, со сколом на углу, он был единственным, что связывало меня с миром, где я была просто Златой, а не «лишним ртом», не «прицепом» и не безгласной прислугой.

Дима ответил после первого же гудка, словно всё это время сидел и гипнотизировал экран.

— Златка! — его голос, теплый и до боли родной, обрушился на меня, заставляя защитную броню внутри мгновенно рассыпаться. Глаза наполнились слезами. — Боже, я всё утро места себе не находил. Как ты? Как доехала? Как тебя там... встретили?

Я прижалась лбом к шершавой, пахнущей дождем коре дерева, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли пятна.

— Всё хорошо, Дим... — я сглотнула ком в горле, стараясь, чтобы голос не сорвался, но он всё равно прозвучал жалко, надтреснуто. — Дом огромный. Тут ремонт везде... мрамор, ковры. Всё такое дорогое.

— Злат, я же слышу, что ты плачешь, — его тон мгновенно изменился, стал серьезным, в нем прорезались те самые защитные нотки, которые всегда заставляли меня чувствовать себя маленькой и важной. — Тебя обидели? Этот твой «отчим» или... этот парень, Егор? Говори как есть.

— Нет, Виктор Степанович очень добр, — быстро ответила я, вытирая щеку плечом. — Просто... мне здесь невыносимо, Дима. Я хожу по этим комнатам и на каждом шагу вижу её вещи. Вязаные салфетки, которые она не успела убрать, фотографии в рамках, где она улыбается... Я смотрю на Егора и вижу человека, у которого я отобрала всё. Если бы я тогда не отправила то сообщение... если бы промолчала... Лена была бы жива. Это я убила её, Дим. Своими руками.

— Прекрати! — Дима почти крикнул в трубку, и я вздрогнула. — Слышишь меня? Прекрати это немедленно, Злата. В смерти Елены виноваты двое: Виктор, который годами лгал и изменял, и твоя мать, которая лезла в чужую семью. Ты просто сказала правду. Правда не убивает, убивает ложь, в которой они заставили всех жить. Твоей вины здесь нет ни грамма, запомни это.

Я всхлипнула, сползая по стволу дерева прямо на холодную траву. Как же мне хотелось верить ему. Как хотелось верить, что я не монстр, разрушивший чужую жизнь ради призрачного «счастья» матери.

— Я так скучаю по тебе... — прошептала я, обнимая свои колени. — Здесь всё такое чужое. Даже воздух другой.

— И я по тебе, маленькая моя. Ужасно скучаю. Кажется, что прошла вечность, а не пара дней.

Он замолчал на секунду, а потом негромко, с каким-то странным напряжением спросил:

— Со сводным братом проблемы, да? Я видел его фото в сети, ребята скидывали профиль. Выглядит как отбитый на всю голову. Он цепляет тебя?

Перед глазами вспыхнула утренняя сцена: ледяная вода, хлещущая в лицо, и Егор, вальяжно сидящий на моей кровати. Его взгляд, сканирующий моё застиранное, дешевое белье с таким брезгливым выражением, будто он нашел дохлую крысу в своей постели. Стыд обжег меня изнутри, такой острый, что стало трудно дышать. Как я могла рассказать об этом Диме? Рассказать, что я теперь — бесправная тень в этом доме? Что я переодеваюсь под тяжелым, ненавидящим взглядом человека, который хочет меня уничтожить?

— Есть... небольшие трения, — уклончиво ответила я, ковыряя землю ногтем. — Он злится. Имеет право. Он просто очень сложный человек, Дим. Потерял мать, а тут мы...

— Злат, если он хоть пальцем тебя тронет или скажет гадость — ты только шепни. Мне плевать на его деньги, на его друзей-бандитов. Я приеду. Я с ним поговорю по-мужски, популярно объясню, как нужно вести себя с девушкой.

— Нет! — я почти вскрикнула от ужаса. Картина того, как Егор — со всей его холодной, расчетливой жестокостью — встречается с Димой, была невыносима. Егор уничтожит его, раздавит и даже не заметит, как смял очередную помеху на пути. — Дим, пожалуйста, даже не думай об этом. Не лезь. Станет только хуже, я сама справлюсь. Обещаю. Просто... просто будь на связи. Мне важно знать, что ты где-то там есть. Что ты меня ждешь.

— Я всегда рядом, Златка. Всегда. Остался всего год, помнишь? Закончишь школу, и мы уедем. Мы забудем этот дом и всех этих людей как страшный сон.

Мы проговорили еще немного о каких-то мелочах, когда я нажала отбой, мне на мгновение показалось, что я снова могу дышать. Дима был моим якорем. Моим светом в этом темном, чужом царстве.

Я еще долго сидела на траве, пытаясь удержать в себе это редкое чувство тепла. Но реальность быстро напомнила о себе. Виктор Степанович вскоре уехал на работу — его черный внедорожник глухо прорычал за воротами. А мать, сияя в новом облегающем платье, которое вызывающе подчеркивало каждый изгиб её тела, выпорхнула в прихожую, на ходу натягивая туфли на шпильке.

— Злата, не сиди сиднем! — бросила она, поправляя массивные золотые серьги перед зеркалом и даже не глядя в мою сторону. — Раз уж ты здесь живешь, отрабатывай. Весь дом должен блестеть к вечеру. Посмотри, что этот ошметок, Егор, устроил в холле. Грязь, песок... Чтобы к моему возвращению ни пылинки не было. И на кухне разберись.

Она ушла, хлопнув дверью и оставив после себя шлейф приторных духов. Она даже не спросила, как заживает мой бок.

Весь день превратился в бесконечную, изматывающую борьбу с домом, который меня ненавидел. Я ползала на коленях, оттирая жесткой щеткой следы тяжелых подошв Егора с ворсистого светлого ковра. Спина ныла, рана неприятно тянула при каждом движении, а пальцы покраснели и онемели от ледяной воды и едких чистящих средств. Я методично вычищала каждый угол, стараясь не думать о том, что я просто заменяю одну грязь другой — маминым присутствием в жизни Виктора.

Только к вечеру, когда тени в саду стали длинными и тревожными, а дом наполнился густыми сумерками, я без сил опустилась на диван в гостиной. Тело гудело от усталости, но рука сама потянулась к телефону. Мне нужно было услышать Диму. Увидеть хотя бы короткое «Люблю», чтобы уснуть без кошмаров.

Вибрация. Сердце радостно подпрыгнуло. Новое сообщение.

— Дима? — прошептала я, открывая чат.

Но переписка сразу пошла по какому-то странному, пугающему сценарию. Дима вел себя не так, как обычно. В его словах исчезла привычная нежность и забота, их сменил какой-то лихорадочный, резкий напор, от которого веяло чем-то чужим.

«Злат, я места себе не нахожу. Весь день думаю о тебе. Хочу видеть тебя прямо сейчас. Скинь фото. Только... не обычное. Скинь что-нибудь откровенное. Хочу знать, что ты только моя, что ты принадлежишь мне, даже если ты там, в этом доме», — высветилось на экране.

Я замерла, перечитывая текст несколько раз. Буквы плыли перед глазами. Это было совсем не в его стиле. Дима всегда был робким, он краснел, когда просто держал меня за руку или пытался обнять за талию. Мы ведь даже толком не целовались — всё было как-то по-детски чисто.

«Дим, ты чего? Мне неловко... Я не умею такие фото делать, и света здесь нормального нет», — быстро напечатала я, чувствуя, как к щекам приливает жар стыда.

Ответ пришел мгновенно, будто он ждал моей реакции с пальцем на кнопке:

«Значит, ты меня не любишь? Я тут с ума схожу, скучаю, хочу любоваться тобой, а ты ломаешься? Я думал, у нас всё серьезно, Злата. Ты же знаешь, как мне сейчас плохо без тебя. Покажи мне себя. Не будь занудой, это же только для меня».

Он начал давить. Грубо, настойчиво, используя мою привязанность и одиночество как рычаг. В какой-то момент, измученная этим днем, жаждой понимания и страхом потерять последнюю ниточку, связывающую меня с домом, я почти поддалась. Я уже начала приподнимать край растянутой футболки, глядя в камеру через силу, но внезапно в голове, словно ледяной душ, всплыли утренние слова Егора.

«Убогое белье».

Стыд, едкий и парализующий, обжег изнутри. У меня не было красивого кружева, не было шелка, не было ничего, что могло бы вызвать восхищение, а не жалость. Я представила, как Дима увидит эти застиранные лямки, серую ткань старого топа... Представила, как он посмотрит на меня так же, как Егор. Рука сама опустилась.

«Прости, я не могу. Не сейчас. Не обижайся, пожалуйста, просто я очень устала», — отправила я и затаила дыхание, глядя на экран.

Статус «в сети» сменился на пустоту. Дима просто вышел из аккаунта, не попрощавшись. Я нахмурилась, чувствуя, как в груди разрастается холодный ком. Неужели он серьезно обиделся на такую глупость?

Я набрала его номер. Гудок... и резкий сброс. Позвонила еще раз — механический голос ответил: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».

Неприятное предчувствие липкой лентой обвило сердце. Внутри всё сжалось от странной, необъяснимой тревоги. Дима никогда так не поступал. Он мог расстроиться, мог замолчать на час, но он никогда не выключал телефон, зная, как мне страшно в этом новом месте.

Тишина в трубке пугала меня больше, чем утренние крики Егора. Казалось, мир вокруг меня начал рушиться со второго конца.

Прошел еще один бесконечный час, превративший томительное ожидание в изощренную психологическую пытку. Внизу хлопнула входная дверь, возвещая о возвращении мамы — я слышала, как она напевает что-то легкомысленное себе под нос, шурша пакетами из бутиков. Скоро должен был приехать Виктор, дом постепенно наполнялся звуками фальшивого «семейного уюта», но я продолжала сидеть в комнате Егора, не решаясь включить свет.

Я гипнотизировала темный экран телефона, надеясь на чудо. Дима так и не вышел на связь. Его молчание ощущалось не просто как игнорирование, а как физический удар в область сердца, лишающий возможности дышать.

Чтобы хоть как-то унять дрожь в руках и отвлечься от черных мыслей, я зашла в соцсети. Лента обновилась, и первым же постом выскочило сторис моей бывшей одноклассницы. Шумная вечеринка в чьем-то коттедже, густой полумрак, всполохи неоновых ламп, пластиковые стаканы с чем-то кроваво-красным... и вдруг камера мазнула по знакомому профилю.

Дима. Он сидел на кожаном парапете в окружении каких-то парней, выглядел пугающе — растрепанный, с хищным изгибом губ и каким-то лихорадочным, нездоровым блеском в глазах. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Плохое предчувствие, которое весь день тяжелым холодным комом ворочалось внутри, теперь окончательно вцепилось мне в горло.

Наплевав на остатки гордости, на парализующий страх и на собственное унижение, я быстро, дрожащими пальцами написала этой однокласснице: «Привет, Кать, где вы сейчас? Мне очень нужно найти Диму. Это вопрос жизни».

Ответ пришел мгновенно, будто она сидела в засаде и ждала именно моего сообщения. Короткий адрес в частном секторе и приписка, сочившаяся ядом: «Приезжай, Златка, тут весело. Тебя как раз не хватает для полного комплекта». По карте это оказалось совсем рядом — минут двадцать езды от нашего нового элитного поселка.

Горькая, удушающая обида захлестнула меня. Дима ведь знал мой новый адрес. Он знал, что я здесь совсем одна, заперта в логове врага. Почему он не приехал за мной? Неужели он настолько сильно обиделся?

Я вскочила с кровати, лихорадочно роясь в своей сумке. Нашла старую ветровку, натянула её поверх футболки, едва попадая руками в рукава от рыданий. Мне нужно было увидеть его.

В прихожей я нос к носу столкнулась с матерью. Она стояла у зеркала, вальяжно снимая массивные серьги, и при виде моего перекошенного лица удивленно вскинула нарисованные брови.

— Злата? Ты куда это на ночь глядя намылилась в таком виде? — спросила она, окидывая мою старую одежду придирчивым, полным брезгливости взглядом. — Виктор вот-вот будет, ужин заказан из ресторана. Опять свои сцены строить начнешь?

— Мам, пожалуйста... отпусти меня ненадолго, — я заговорила быстро, глотая окончания слов от волнения. — Это очень важно. Срочно. Мне нужно в старый район, к Диме. Я на полчаса, честно!

Я ожидала привычного скандала, криков и категорических запретов, но мама вдруг странно прищурилась. На её губах, густо накрашенных алой помадой, заиграла непонятная, торжествующая улыбка.

— К Диме? К своему рыцарю без страха и упрека? — переспросила она с какой-то издевкой. — Ну, иди. Иди, конечно. Дело молодое, чувства... чего уж там.

Она неторопливо полезла в свою дорогую сумочку, выудила оттуда несколько крупных купюр и, даже не глядя, протянула их мне.

— На, возьми на такси. Чтобы быстро туда и обратно, нечего по автобусам в темноте шастать. И Виктору я сама скажу, что ты просто пошла подышать свежим воздухом, голова разболелась от переезда. Беги, доченька.

Я схватила деньги, не веря такой внезапной, почти пугающей щедрости.

— Спасибо, мам! — крикнула я уже на бегу, выскакивая за массивную дверь.

Такси затормозило у ворот невысокого кирпичного коттеджа, из окон которого на всю улицу гремел тяжелый, вибрирующий бас. Во дворе было не протолкнуться: повсюду мелькали незнакомые лица, кто-то пьяно смеялся у мангала, от которого тянуло горьким дымом, кто-то танцевал с красными пластиковыми стаканами в руках.

Я шла сквозь эту равнодушную толпу, задевая плечами смеющихся людей, и сердце моё колотилось где-то в гортани. Я искала только одно лицо. И я нашла его.

Дима сидел на невысоком каменном парапете в окружении парней из нашей школы. Он что-то громко рассказывал, активно жестикулируя, но, заметив меня, резко осекся. Его взгляд... Боже, я никогда в жизни не видела его таким. Холодным, колючим, пропитанным какой-то ядовитой смесью жгучей боли и нескрываемой брезгливости.

— Дима! — я подбежала к нему, не замечая, как по щекам уже текут горячие слезы. — Дим, что происходит? Почему ты не отвечал? Я места себе не находила...

Он медленно, подчеркнуто небрежно поднялся. Парни вокруг мгновенно затихли, предчувствуя кровавое зрелище.

— Пришла всё-таки? — процедил он, и его голос был похож на хруст битого стекла под ногами. — Чего тебе надо от меня, Злата? Новых кадров для коллекции своего «братца»? Решила проверить, достаточно ли я унижен?

— О чем ты говоришь? Каких кадров? Дима, посмотри на меня! — я в отчаянии потянулась к его руке, но он отпрянул с такой силой, словно я была зачумленной.

— Не смей меня трогать! — рявкнул он так, что люди вокруг начали оборачиваться, образуя круг. — Ты хоть на секунду задумывалась, как мне физически противно на тебя смотреть? Продажная тварь. Стоило только увидеть богатый дом и кожаный салон тачки, и ты в тот же вечер прыгнула в койку к первому встречному, да еще и к сводному? Тебе самой-то не тошно от себя?

— Дима, это ложь! Клянусь тебе всем святым... — я захлебывалась слезами, пытаясь сквозь рыдания объяснить, что Егор подстроил эти фото, что он монстр.

Но он не желал слушать. Дима повернулся к своим друзьям, которые уже начали глумливо подхихикивать, подливая масла в огонь.

— Слышите, пацаны? Она клянется! Святая невинность! — Дима обвел всех диким, расфокусированным взглядом. — А я ведь даже не всерьез с ней мутил, понимаете? Чисто из жалости, ради прикола, хотел посмотреть, как далеко зайдет эта «серая мышка». Как вообще можно было встречаться с такой отвратительной, вшивой девчонкой? От тебя же за версту нищетой и гнилью несет, Злата. Ты — системная ошибка, которую я наконец-то исправлю.

Слова били наотмашь, прямо под дых. Каждое — как отравленный нож. «Вшивая», «вонючая»... Это не мог быть мой Дима. Мой Дима дарил мне полевые цветы и обещал, что мы вместе выберемся из этого болота. Тот парень, который стоял передо мной сейчас, был чужим чудовищем. Но я всё равно, вопреки здравому смыслу, шагнула к нему, хватая за края куртки.

— Дим... умоляю... выслушай меня... это Егор...

— Хочешь реальных доказательств? — перебил он меня с безумным, оскаленным лицом. — Хочешь увидеть, как выглядят нормальные, здоровые отношения без твоих вечных истерик и вони?

Он резко развернулся к стоящей рядом симпатичной блондинке в вызывающе коротком топе. Схватил её за талию и рывком, до хруста костей, притянул к себе. Под одобрительный свист и улюлюканье толпы Дима впился в её губы жадным, демонстративно-страстным поцелуем. Он запустил пальцы глубоко в её волосы, прижимая девушку к себе так плотно, словно пытался вытравить из памяти само мое существование.

Я забыла, как дышать. Легкие просто отказались принимать этот отравленный воздух. Я смотрела на них, и перед глазами всё плыло от соленых слез. Меня он так никогда не целовал. Нас он оберегал, шептал, что «всему свое время», касался лишь кончиков пальцев, боясь спугнуть... А сейчас он отдавал этой случайной, смеющейся девчонке всё то, что я считала нашей маленькой тайной. Нашим единственным сокровищем.

Толпа завывала от восторга, кто-то выкрикнул: «Красава, Димон! Так её!».

С огромным трудом, преодолевая паралич воли, я сделала шаг назад. Сквозь пелену слез я видела только его широкую спину и его руки, жадно сжимающие чужое тело. Еще шаг. И еще один. Земля под ногами казалась ватой.

Я развернулась и сорвалась на бег. Я не видела дороги, не слышала издевательских криков вслед. Я вылетела за ворота, задыхаясь от рыданий, которые буквально рвали грудную клетку изнутри. Всё было кончено. Мой единственный свет, моя последняя ниточка, связывающая меня с жизнью, погасла навсегда, оставив меня в кромешной, ледяной темноте.

Ноги едва слушались, кеды то и дело цеплялись за неровности разбитого асфальта старого района, но я шла вперед, не разбирая дороги. Я физически не могла вызвать такси — пальцы судорожно дрожали и не попадали по кнопкам, а экран смартфона расплывался в мутное пятно. Лицо нещадно горело от соли и бесконечных слез. Я рыдала в голос, навзрыд, пугая редких прохожих, но мне было абсолютно всё равно.

В груди, там, где еще утром теплилась крохотная надежда на спасение, теперь зияла черная, обугленная дыра. На том месте, где раньше был мой Дима, осталась только пустота. Его слова — «вшивая», «вонючая», «нищебродка» — крутились в голове на бесконечном повторе, ввинчиваясь в виски тупой, пульсирующей болью. Глаза опухли настолько, что мир превратился в марево, лишенное четких контуров.

Я брела в сторону «нового дома» больше часа. Когда я наконец свернула на нашу элитную улицу, нос уловил странный, тяжелый запах, который не вписывался в аромат дорогих садов. Газовое облако? Кто-то жжет листву? Но, подняв голову, я замерла, и крик застрял в горле комом.

Над крышей дома Виктора стояло густое, маслянистое марево. В мертвенном свете фонарей и бешеном ритме красно-синих маячков пожарных машин дом выглядел как огромный, искалеченный зверь. Тяжелые струи воды с грохотом били по второму этажу, вдребезги разбивая остатки дорогих панорамных стекол.

— Нет... — прошептала я, срываясь на бег, несмотря на подкашивающиеся ноги. — Мама! Виктор Степанович! Что происходит?!

Я не добежала до калитки метров десять. Из густой тени деревьев, прямо мне навстречу, вылетел Егор. Его походка, его оскал, его бешеный, расфокусированный взгляд — он выглядел настолько устрашающе, что я на чистых инстинктах начала пятиться назад, спотыкаясь о собственные пятки. Его лицо было густо перепачкано сажей, светлые волосы всклокочены, а кулаки сжаты так, что костяшки белели даже в неверном свете спецсигналов.

— Сюда иди, сука! — его ор полоснул по ушам, заставив меня вскрикнуть от животного ужаса.

Он преодолел разделявшее нас расстояние в два звериных прыжка. Прежде чем я успела вскинуть руки в жалкой попытке защититься, его ладонь мертвой хваткой сомкнулась на моем горле. Егор рывком, не чувствуя моего веса, впечатал меня лопатками в бетонный столб забора. Позвоночник прошила острая боль, кислород мгновенно перекрыло.

— Кто?! Кто это сделал, отвечай, мразь?! — он орал мне прямо в лицо, его зрачки были расширены до краев радужки, поглотив весь свет. — Твоя паскуда-мать подожгла?! Говори, пока я тебе шею не сломал!

Я хрипела, беспомощно вцепляясь в его железные пальцы, пытаясь вдохнуть хотя бы молекулу воздуха. Перед глазами заплясали жирные черные круги. Я не понимала, о чем он говорит, почему дом в огне, почему он бросается на меня... Егор увидел, что мои глаза начинают закатываться, и резко разжал пальцы.

Я рухнула на колени, в мокрую от пожарных шлангов траву, заходясь в надрывном, сухом кашле. Легкие горели, горло саднило так, будто по нему провели крупнозернистой наждачкой.

— Я... я не... я не знаю... — выдавила я сквозь хрип, судорожно хватаясь за шею, на которой уже проступали багровые пятна.

Егор в истинном бешенстве метался передо мной на пятачке дороги, как раненый тигр в тесной клетке. Он матерился так грязно и страшно, что у меня кровь стыла в жилах, с силой пиная камни и комья земли, летевшие в разные стороны.

— Блядь! Сука! — он сорвался на надрывный крик, глядя на обгоревшее, зияющее пустотой окно спальни своей матери. — Вы всё сожгли! Всё, что у меня оставалось! Последнее, что было живым!

Затем он резко затормозил и буквально рухнул на корточки прямо передо мной. Его перепачканное сажей лицо оказалось в сантиметрах от моего, и я увидела в его глазах не просто гнев — там была бездонная, ледяная черная бездна, в которой не осталось ничего человеческого.

— Посмотри на меня, — процедил он, и этот вкрадчивый, тихий тон был в сотни раз страшнее его недавнего крика. — Ты хоть своим крошечным мозгом понимаешь, что вы натворили? Твоя мамаша решила, что если выжжет мамины вещи дотла, то мгновенно станет здесь единственной хозяйкой? Решила занять её место на пепелище?

— Егор, я ничего не знаю... Клянусь... — я снова разрыдалась, закрывая лицо грязными руками. — Меня не было дома... я была у Димы... я только пришла... я клянусь тебе...

— Да мне поебать, под кем ты там валялась! — он снова взорвался, рывком хватая меня за волосы и больно задирая мою голову назад, заставляя смотреть на горящий дом. — Вы вошли в этот дом и за три сраных дня превратили его в ебаный филиал ада! Сначала ты со своим письмом, теперь эта тварь с зажигалкой! Вы разрушили мою жизнь под самый корень!

Он потянул за волосы еще сильнее, вырывая пряди, заставляя меня выгнуться и вскрикнуть от резкой боли. Его лицо было так близко, что я чувствовала едкий запах гари от его одежды и его лихорадочное, прерывистое дыхание.

— Я с таким трудом сдерживаюсь, чтобы не придушить тебя прямо здесь, на этой обочине, — прошипел он, и его голос сорвался на хриплый шепот. — Клянусь, я хочу видеть, как вы обе захлебываетесь этим дымом. Вы тронули святое. Вы спальню моей матери сожгли, суки... Единственное место, где я мог дышать...

Егор брезгливо оттолкнул мою голову, и я снова упала лицом в холодную, мокрую траву.

— Но просто так я это не оставлю. Смерть была бы слишком легким выходом для тебя, — он медленно поднялся, возвышаясь надо мной как палач над плахой. — Ты за каждую сгоревшую нитку, за каждую крупицу пепла будешь платить. Своей шкурой платить будешь, Злата. Теперь ты из моей комнаты ни на шаг не выйдешь, пока я не решу, что ты достаточно отработала этот пожар. Будешь жрать этот пепел, если я прикажу. Ты меня услышала?!

Я не могла ничего ответить. Я только сжалась в жалкий, дрожащий комок на земле, слушая, как он уходит в сторону дома, продолжая глухо материться в пустоту ночи. Дима сегодня уничтожил мою душу, а Егор — растоптал остатки моей воли. У меня больше ничего не осталось.