Глава 9

Егор

Прошла неделя. Тридцать первое августа. Завтра этот ебаный цирк под названием «учеба» официально откроет свои двери, наполнится фальшивыми улыбками учителей и запахом свежей краски, но мне сейчас плевать на учебники. В доме до сих пор стоит этот невыветриваемый, въедливый запах гари — он пропитал шторы, мебель, мою одежду и, кажется, саму мою кожу. Я чувствую его даже в еде, даже в ледяной воде из-под крана.

Из-за пожара ремонт на втором этаже превратился в бесконечную стройку. Рабочие хмуро чешут репы, подсчитывая ущерб и вынося обгорелые остатки былой жизни, а это значит одно: Злата остается в моей комнате на неопределенный срок. Моя территория пала, оккупированная этой девчонкой.

Отец предлагал на время переехать в гостиницу, пока клининговая служба и строители не приведут всё в порядок. Он рассуждал о комфорте, о «нашем здоровье», но я послал его сразу. Я не оставлю этот дом. Не позволю этой суке Наталье испортить здесь что-то еще или выкинуть уцелевшие мелочи, пока меня нет. Я буду сидеть здесь, в этом дыму, дышать копотью, но не дам ей окончательно стереть маму из этих стен. То, что это её рук дело, я не сомневаюсь ни секунды. Замыкание? Пиздеж для наивных идиотов вроде моего отца, который готов верить во что угодно, лишь бы не признавать, что пригрел на груди гадюку с канистрой бензина.

Я до сих пор помню ту ночь у забора. Помню запредельный, животный испуг в глазах Златы, когда мои пальцы сжимались на её горле. Честно? Я сам тогда испугался. На мгновение пелена ярости была такой плотной, черной и вязкой, что я действительно готов был её придушить. Прямо там, на пыльной обочине, под стрекот цикад.

После той ночи девчонка сломалась. Окончательно.

Она стала тише воды, ниже травы. Замкнутая, как в коконе, покорная до тошноты. Она молча убирает мои вещи, моет за мной посуду, соглашается на любой мой лай, даже не поднимая головы. Спит на своем коврике, не снимая ветровки — словно ждет, что в любую секунду я снова вцеплюсь в шею. И это, блять, бесит меня больше, чем её прежние слезы. Я должен радоваться, что сломал её, что она теперь — идеальная бессловесная функция, предмет интерьера, но при виде этой её тени мне хочется бить кулаками об стену, пока кости не хрустнут. Эта её покорность — как немой упрек, который я не заказывал. В её молчании я слышу крик громче, чем если бы она орала мне в лицо.

С Натальей всё иначе. Я не сразу, но просёк фишку: за порядком в доме втихую всегда следила Злата. Это она драила ковры после моих «мартинсов», вытирала пыль и разгребала завалы, пока мамаша крутилась перед зеркалом, примеряя очередной образ «счастливой жены». Но это не входило в мои планы. Я хочу видеть, как ломается именно Наталья.

Поэтому теперь я торчу дома до вечера, как надзиратель в тюрьме строгого режима. Стоит Злате потянуться к тряпке, я нахожу ей дело в комнате — перебрать мои чертежи, отсортировать хлам или просто сидеть и не высовываться. Наталья, видя, что я дома и наблюдаю за каждым её шагом своим тяжелым, немигающим взглядом, не рискует запрягать дочь. Боится. Боится, что я солью отцу правду о том, какая она на самом деле «хозяйка». Ей до смерти не хочется терять лицо перед моим батей.

Так что теперь я с особым удовольствием наблюдаю, как она сама, морща нос от отвращения и поминутно проверяя свой дорогущий маникюр, чистит ковры и вымывает полы. Я специально проливаю кофе, прохожу через гостиную в грязной обуви сразу после дождя и смотрю, как она буквально задыхается от ярости, краснеет пятнами, но молча трет кафель под моим насмешливым взором.

А её «готовка» — это вообще отдельный вид искусства. Наталья втихую заказывает еду из элитных ресторанов, перекладывает её в домашнюю посуду и выдает за свои кулинарные шедевры. Я раскусил это на второй день по характерному запаху соусов и идеальной нарезке, которую не выдаст ни один любитель. Но вместо того чтобы разоблачить её сразу, я решил подыграть.

— Слушай, Наташ, — сказал я за ужином, с нарочитым аппетитом отправляя в рот кусок утки по-пекински, — а ты реально круто готовишь. Отец, ты зацени, какие изыски. Мама так никогда не делала.

Наталья расцвела. Аж засияла, дура, не заметив яда в моих словах. Теперь она каждый день заказывает что-то новое, экзотическое и запредельно дорогое. Счета из ресторанов ложатся на стол отца, и я вижу, как он начинает дергаться при виде сумм в конце месяца. Пусть платит. Пусть смотрит на результат своего выбора.

Моя мама никогда ничего не заказывала. Она вкладывала душу в каждый ужин, она знала, что я люблю побольше специй, а он — чтобы мясо было прожарено именно так. А этот кретин никогда не ценил. Считал, что это само собой разумеется, как воздух.

Ну что ж, папа, поварись в этом соку. Поплати за ресторанную фальшь, посмотри на свою «идеальную женщину», которая не может яичницу пожарить, не испортив ногти. Рано или поздно до тебя дойдет, что лучше мамы у тебя никого не было. И не будет. А я прослежу, чтобы этот урок обошелся тебе как можно дороже.

Перед началом учебного года я окончательно сжёг мосты. Перевелся из своей старой престижной гимназии, оборвав все связи с «золотыми» мальчиками и бывшими друзьями, чье сочувствие было таким же приторным и дешевым, как освежитель воздуха. Теперь я там, где мне место — в одной школе с Черепом и остальной сворой. Там не смотрят на бренд твоих кроссовок, там смотрят на то, как крепко ты стоишь на ногах и как быстро бьешь первым.

Отец, конечно, порывался пристроить Злату в мою бывшую школу — мол, образование, статус, связи, которые помогут ей в будущем. Но я лишь вскользь упомянул, что под моим присмотром ей будет «легче адаптироваться» в новом коллективе, и я смогу её защитить. Старик растаял. Подумал, что лед тронулся, и я проявляю братскую заботу, становлюсь ответственным. Наивный. На самом деле мне просто нужно, чтобы она была в зоне досягаемости моих рук и глаз Черепа. У меня на неё в этой школе особые планы, и они никак не связаны с её успеваемостью.

Сегодня после завтрака пришлось выдержать адский марафон по магазинам — закупали канцелярию и шмотки. К вечеру я вернулся в комнату и замер на пороге.

Злата стояла перед зеркалом, примеряя новую школьную форму: классическая белая блузка, темная юбка — ничего особенного, обычный офисный стиль. Но она смотрела на свое отражение так, будто отродясь не видела себя в нормальной одежде, будто это платье принцессы, а не тряпка из масс-маркета. В её взгляде было что-то жалкое и одновременно завороженное.

Я ничего не сказал. Молча прошел к кровати, завалился на покрывало и достал телефон, делая вид, что меня здесь нет. Злата тут же сжалась, словно я ударил её, схватила свои старые вещи и направилась к двери чтобы переодеться в ванной.

— Стой, — бросил я, не отрываясь от экрана. — Переодевайся здесь.

Я демонстративно отвернулся к ней спиной, зарываясь в соцсети. Я не собирался на неё смотреть — тощая девка меня не интересовала, она вызывала лишь раздражение. Но глянцевая поверхность выключенного экрана телефона сработала как зеркало. Отражение само привлекло мое внимание.

Злата медленно расстегнула пуговицы блузки, аккуратно вешая её на плечики. Она всё делала так трепетно, будто боялась испортить эти дешевые вещи. Я смотрел в отражение, и мой взгляд зацепился не за грудь, не за тонкую талию и даже не за новый лифчик.

Шрам.

На её боку багровел неровный, свежий след. Он выглядел плохо — слишком яркий, покрасневший, припухший по краям, словно рана никак не хотела заживать или внутри началось воспаление. Я невольно нахмурился. Кожа вокруг шрама казалась горячей даже через экран.

Откуда это? Отец что-то плел в начале лета, когда я был в полном неадеквате после похорон, топил горе в виски и ярости, но я тогда пропускал все его слова мимо ушей. Нож? Операция? В памяти всплывали обрывки фраз, на которые мне тогда было абсолютно плевать.

Я резко убрал телефон в карман и уставился в стену, чувствуя, как внутри закипает странная, дезориентирующая злость. Какого хрена меня вообще должно это волновать? Инфекция у неё там или просто кожа такая чувствительная — мне-то что?

Она — причина того, что мама сейчас лежит под слоем холодной земли. Она — та, кто разрушил мой мир одним гребаным сообщением. Пусть хоть заживо сгниет со своим шрамом, мне должно быть фиолетово.

— Чего застыла? — рявкнул я, не оборачиваясь, чтобы скрыть смятение. — Быстрее давай. От твоего копошения голова болит.

Вечер тянулся бесконечно. Телефон разрывался от уведомлений. Кристина присылала одно селфи за другим: полуобнаженная, в свете неоновых ламп, с вызовом в глазах. Парни из новой школы звали бухать, Череп скинул локацию новой точки, где музыка, судя по сообщениям, выбивала стекла из рам. Крышу сносило от этого ритма, от доступности Крис, от желания просто выключить мозг в шумной толпе. Но настроения не было. Совсем.

До одиннадцати ночи я проторчал в маминой спальне на втором этаже. Ремонтом здесь я занялся лично, не допуская чужаков. Руки, слава богу, росли из нужного места, а то, чего не знал, добирал у рабочих или в роликах на YouTube. Наталья ходила по дому дерганая, на взводе — видимо, её план «выжечь и забыть» провалился с треском. Она-то надеялась, что отец наймет дизайнеров и сделает тут современный хай-тек, стерев саму ауру мамы, но я встал стеной.

Я планировал после ремонта переехать сюда окончательно. Свою комнату превращу в тренажерку, а здесь... здесь я воссоздам всё по памяти. Те же обои, шторы в тон, ворс ковра, на котором я играл в детстве. Мебель выкинули, но у меня в комнате остались её вязаные салфетки, пара любимых чашек, постельное белье, которое до сих пор едва уловимо пахло домом. Это была моя святыня. Мой последний рубеж.

Посидев в темноте пустого помещения еще пару минут, впитывая тишину, я поднялся. В доме было тихо, только половицы изредка поскрипывали, словно дом тоже пытался залечить раны и вздыхал во сне.

Я вошел в свою комнату. Злата спала на полу, на надувном матрасе. Сон её был жутким. Она металась, то и дело вздрагивала всем телом, всхлипывала, что-то неразборчиво шепча пересохшими губами. Лицо в лунном свете казалось совсем прозрачным, почти призрачным, как у утопленницы. Я замер у порога, глядя на это маленькое, изломанное существо.

Сам не понял, что на меня нашло в тот момент. Списал всё на дикую усталость и запах гари, который туманил мозг. Я подошел, легко подхватил её на руки — она весила не больше охапки сухих веток, почти невесомая — и переложил на свою широкую кровать. Злата даже не проснулась, только вцепилась тонкими пальцами в мою футболку, словно тонула в океане своих кошмаров.

Я лег рядом, не снимая одежды, глядя в темный потолок.

— Тише... — голос прозвучал чуждо и глухо в тишине комнаты, я сам его не узнал. — Спи. Никто тебя не тронет.

Я медленно, почти механически, начал гладить её по спутанным, жестким волосам. Она снова всхлипнула, прижимаясь ближе, пряча лицо у меня на груди, ища защиты у того, кто клялся её уничтожить. Я шептал какую-то чепуху, сам не осознавая смысла слов, просто чтобы забить эфир и заглушить её стоны. Постепенно её дыхание выровнялось, стало глубоким, судорожная хватка ослабла. Глядя в пустоту, я чувствовал, как меня самого затягивает в тяжелый, бездонный сон без сновидений.

Проснулся я на рассвете. Комната была залита холодным серым светом. Первая мысль — почему так тепло и почему мне трудно дышать? А потом я осознал реальность. Я крепко обнимаю Злату. Прижимаю её к себе так, будто она — самое ценное, что у меня осталось. Её голова покоится на моем плече, а рука по-хозяйски лежит на моем боку.

Злость вспыхнула мгновенно, как брошенная в бензин спичка. Я рывком отстранился, едва не сбросив её с кровати на пол. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм.

Какого хрена я сделал? Зачем?

Ненависть к себе затопила разум, вытесняя всё остальное. Я чувствовал себя последней мразью, предателем. Казалось, мама смотрит на меня из того пепла на втором этаже, из каждой обгоревшей доски, и не понимает, как я мог обнимать ту, кто косвенно виновен в её гибели. Предал. Я предал её память за одну ночь глупой, неуместной жалости к этой мыши.

Я вскочил, бешено оглядываясь, будто в комнате был свидетель моего позора. Злата всё еще спала, разметав волосы по моей подушке, выглядя подозрительно спокойной. Глядя на неё, я чувствовал только одно — неистовое желание уничтожить и её, и себя за эту минутную слабость.

Не говоря ни слова, я пулей вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что, кажется, содрогнулся весь дом до самого фундамента. Первое сентября началось с самого паршивого чувства в моей жизни. И я знал: сегодня в школе кто-то за это заплатит.