Глава 8 · Чужая магия и холодный шелк

Глава 8.

Той ночью я так и не смогла сомкнуть глаз. Я ворочалась на простынях из тончайшего шелка, которые казались мне холодными и чужими. На уши давила глухая, мертвая тишина огромного замка. Никакого шума вечно спешащего Садового кольца за окном, ни далекого гула метро, ни привычного, баюкающего писка сигнализаций во дворе. Москва, мой сумасшедший, яркий, живой мегаполис с вечными пробками и запахом бензина и выпечки из кофейни на углу, осталась где-то на другой стороне вселенной. А здесь была лишь звенящая пустота, в которой я задыхалась.

— Господи, Лиза, во что ты вляпалась? — прошептала я в душную темноту балдахина, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Какой Адриано Висконти? Какой показ? У тебя дома в холодильнике остался недоеденный черничный йогурт и открытая пачка молока, у которой наверняка уже завтра выйдет срок годности… А здесь? На ужин притащили какие-то запеченные в вине соловьиные язычки под соусом из лесных трюфелей, к которым даже притрагиваться тошно.

Я повернулась на бок и уставилась в огромное стрельчатое окно. Здесь даже звезды были другими. Они не подмигивали уютно из-за городского смога, а застыли в черном небе мертвыми алмазными крошками. Светили ровно, равнодушно и высокомерно — точь-в-точь как льдисто-голубые глаза этого несносного фон дера.

Я думала о проклятой серебряной нити. О том, как глупо и слепо я за нее ухватилась на том злополучном складе. Могла ли я знать, что моё собственное мастерство затянет на моей шее такую глухую петлю?

— Как мне вернуться? — спросила я темноту, сдерживая всхлип. — Как распустить этот мир обратно, петелька за петелькой, до того самого момента, когда я стояла за кулисами и поправляла подол финального платья?

Но ответом мне был лишь мерный, глухой стук собственного сердца. Я слишком хорошо понимала: в тех дурацких книжках, которые я иногда почитывала в метро, никто и никогда не возвращается назад. Все эти попаданки мгновенно находят свой «дзен», лихо выходят замуж за чешуйчатых драконов, обзаводятся толпой поклонников и спасают королевства на раз-два.

А я? Я не хочу спасать Астральгию. Я просто хочу свой привычный, затертый до блеска крючок номер три, любимое кресло в однушке на окраине и чашку нормального, крепкого кофе из автомата. А не вот эту вот мутную, пахнущую прелой травой субстанцию, которую местные горничные с гордостью называют чаем.

Утро наступило внезапно. Вместе с косыми лучами чужого солнца в комнату явилась служанка — невысокая, с поджатыми губами и взглядом, в котором читалось явное, ничем не прикрытое пренебрежение к моей особе. Она окинула меня брезгливым взором с ног до головы, словно оценивала качество дешевой синтетики на блошином рынке, и коротким властным жестом велела следовать за ней.

В соседней комнате обнаружилась ванная. Но какая! Вместо привычных глазу труб и смесителей — изящные золотые краны в виде разинутых голов грифонов. Служанка подошла к ним, что-то быстро нажала на стене, прошептала короткую, смазанную фразу, и вуаля! Из пастей чудовищ хлынула горячая вода, от которой мгновенно поднялся густой ароматный пар.

Я смотрела на это волшебство, и меня снова накрыла волна паники. Значит, это правда? Каждая женщина здесь — от высокородной леди до последней кухонной горничной — умеет так? Просто поводила руками, понажимала невидимые кнопки, и ты уже нежишься в пене.

«Как я здесь выживу? — испуганно забилась в голове мысль. — Если я даже воду себе нагреть не смогу без гребаных спичек? Я же здесь как паралитик в мире профессиональных атлетов».

Послушно залезла в купель. Служанка, не проронив больше ни слова, принялась намыливать меня какой-то густой розовой пеной, пахнущей сандалом и незнакомыми терпкими цветами. Я не сопротивлялась. Было странное, почти пугающее ощущение, что я внезапно превратилась в бездушный манекен, над которым спешно проводят предпродажную подготовку.

После мытья началось самое изощренное испытание — одевание. К первой девице присоединилась вторая, такая же молчаливая, ловкая и безжалостная. Они вдвоем выудили из массивного шкафа наряд и буквально втиснули меня в него, не считаясь с законами анатомии.

С профессиональной точки зрения это был монументальный шедевр портновского искусства, но как дизайнер я содрогнулась от этой душной, помпезной эстетики. Тяжелый, плотный атлас цвета грозового неба — темно-синий, почти черный, отливающий зловещим стальным блеском. Корсет оказался настолько жестким и беспощадным, что мои ребра жалобно пискнули, а дыхание тут же стало прерывистым, поверхностным и паническим. Длинные, громоздкие рукава-буфы, высокий воротник-стойка, расшитый мелким речным жемчугом, который при каждом движении больно царапал кожу под подбородком. Платье весило килограммов пять, не меньше, и сковывало движения так, что о моей привычной летящей походке можно было забыть. Теперь я могла только чинно и медленно выступать, как напыщенный павлин в городском зоопарке.

Горничные принялись за мои волосы. В ход пошли жесткие щетки, шпильки, какие-то липкие травяные эссенции… Через полчаса изощренных пыток на моей голове возвышалась сложная, монументальная конструкция из локонов, переплетенных серебряными сетками.

— Готово, — коротко бросила одна из них, впервые подав голос. Тон у нее был такой, словно она заколотила последний гвоздь в крышку гроба.

Я повернулась к зеркалу и замерла. Оттуда на меня смотрела абсолютная незнакомка. Та самая Элизабет, а не Лиза. Бледная, с лихорадочным, диким блеском в глазах, затянутая в тиски шелка. Красивая? О да, безусловно. Но я чувствовала себя как дешёвый подарок, который упаковали в дорогую упаковку, чтобы имениннику было максимально приятно выбросить его в урну, не распаковывая.

— Лорд ждет в Большом зале, — сухо объявила старшая служанка, распахивая передо мной дверь.

Сердце мгновенно ушло куда-то в район многострадальных пяток, обутых в неудобные туфли. Час расплаты — или той самой изощренной «благодарности» — официально настал.