Глава 18

Кирилл

Я с пятнадцати лет жил самостоятельно, но одиноким себя никогда не считал. Точнее задумываться над смыслом «одиночества» у меня ни времени, ни мозгов не было, хоть и считал себя в свои пятнадцать охренеть каким взрослым.

Наверное, в полной мере осознание, что кроме себя у меня ни черта не осталось, случилось в вонючем, пропитанном потом, запахами брезента и неизвестностью вагоне, который с минуты на минуту должен был тронуться. Мне было восемнадцать, таких сопляков, как я, в плацкарте было битком, но меня в отличие от остальных никто на перроне не провожал. Никто не утирал слезу и не махал мне в окне ладонью, не перекрещивал «на дорожку» и не обещал писать писем. Кажется, именно тогда случилось то самое понимание. Отнюдь, не красочное и не радужное, что красноречиво транслировалось на моей каменной роже, когда нас, новобранцев, привезли в учебку. С этой же рожей пошел я получать банные тапки, которые под роспись выдавал прапор. Злой, сука, был. Орал, как припадочный, и обещал каждому, кто поставит подпись мимо своей графы, засунуть тапочки в задницу. Помню, подумал тогда — каким дебилом нужно быть, чтобы не в своей графе расписаться.

И нашелся такой.

Я.

В заднее место, конечно, прапорщик тапочки мне не засунул, но по роже ими отхлыстал знатно. А через два человека от меня в шеренге еще один такой же долбоеб нашелся. Так мы познакомились с Бессоновым, только физиономия у него в отличие от моей всегда позитивом отливала.

Два дебила — это сила — так прозвал нас прапор. Правда через неделю ему пришлось забрать свои слова обратно, когда мы топили его башкой в общаковском унитазе.

Освоились мы с Саней быстро. Сразу смекнули, с кем дружить, с кем борзеть, потому после распределения уже через два месяца питались в офицерской кухне и затаривались в чипке чаще остальных.

Мутили мы с Бессоновым на всём. А как по-другому? Трусы хотелось приличные носить, да и носки тоже, без дырок. Конфеты хотелось. Сладкое вообще всегда хотелось. Печенье «Юбилейное», сигареты нормальные… Крутились сначала мелко. Потом провернули тему покрупнее, когда отправили нас с Бессоновым и еще несколько человек с роты на склад — ремонтировать здание дореволюционной постройки. Тогда-то нас и приметил командир части. Впечатлился, как мы с Саней организовали процесс, при этом не замарав руки. Предложил в одной махинации со стройматериалами поучаствовать. Мы-то сразу поняли, что тема скользкая, но деньги, которые нам предложили, мы с Саней отродясь не видели. Ни я, ни он, выросший в многодетной семье в каких-то дальневосточных ебенях.

После срочной службы оба подписали контракт. Остались еще на три года. Командир продолжал подгонять нам «работу», а как контракт закончился, свёл с полковником Румянцевым.

Объективно после службы не много вариантов у нас было, да и перспектив тоже. Куда мы могли податься? Кроме амбиций, борзоты и полученного на службе авторитета местных решал — ни черта: ни четкого понимания куда и что дальше, ни образования. Училище я не закончил, забрал документы на последнем курсе, у Сани примерно так же. Правда колледж он закончил, но диплом уже мать забирала, когда на плацу мы уже вовсю патриотические песни орали.

А решать или устраивать проблемы — в этом мы преуспели. И как бы странно не звучало, мы даже смогли разглядеть свое будущее, став из говна конфетой.

Так появилась команда.

— Пелевина Екатерина Федоровна и Смолина Анастасия Федоровна… — я обвел взглядом парней, — по ним мне нужна вся информация, которую только можно и нельзя отыскать. Таир, — я задержался на Самурае, — это в большей степени тебя касается. И тебя, Слав, — перевел взгляд.

Слава — гений-юрист. Бессонов дал ему прозвище Весельчак, но мы ни разу не видели, как он улыбается. У него всегда настроение такое, что повеситься хочется, и лицо кирпичом. Уши торчат, пробор на башке, но башку эту есть желание застраховать, ведь ума в ней немерено.

— Понял, — зевнул Таир.

Слава размеренно кивнул.

Остальные задумчиво молчали.

Сегодня в штаб-квартире нас было семеро. Всего в команде десять человек, не считая бармена и одного официанта. Их обязанности сводились к минимуму — чаще мыть уши и слушать.

Я вкратце обрисовал парням ситуацию.

Никаких выводов и решений до тех пор, пока в моих руках не будет хотя бы четверти того, что рассказала Пелевина.

— У нас три дня на проработку, — посмотрев на часы, сообщил я.

— Кир, она? — Бессонов повернул ко мне экран телефона, на котором была увеличена фотография Пелевиной.

— Она, — подтвердил я.

Бессонов снова уткнулся в дисплей, а через секунду, быстро что-то пролистывая, присвистнул.

— Ни хрена себе! — усмехнулся он. — Ты сказал — Смолина Анастасия Федоровна?

— Что не так? — нахмурился я.

— Ну если это Смолина Анастасия Федоровна, то… — друг провел пальцем вдоль брови и замолчал. — Ты тоже это видишь? — он показал мне изображение на экране.

Да, я тоже это видел.

Твою мать…