Глава 54. Лида

Первая пара после праздничных каникул и той злополучной игры – латынь.

Все лениво разбредаются по неизменному месту для занятий – читальному залу библиотеки. Усталые вздохи и гулкие удары рюкзаков разносятся эхом по столам.

Чацкий, сидя за столом, погрузился в угрюмое молчание, скрестив пальцы и положив ладони под подбородок. Он будто не замечает ничего вокруг. В поношенном сером костюме Корней схож с запылившейся статуей. Впервые вижу профессора таким.

И что с ним случилось? Где тот мужчина, по которому вздыхала добрая половина Ададемии?…

Он уставился на потрепанный учебник, лежащий строго перед ним. Под его глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось. На вид ему больше пятидесяти, и, готова поклясться, похоже на то, что у него неизлечимое заболевание. А в такого не влюбляются.

Даже как-то жаль его…

– Если вы закончили меня разглядывать, Лидия, я, пожалуй, начну лекцию, – переводит на меня пустые глаза и шумно выдыхает.

Сегодня – и впервые – не вижу на его глазах очков в той самой тонкой серебристой оправе, что так четко ассоциируется у меня с Корнеем Эммануиловичем.

– Что ж, второй семестр. Информации будет больше, заданий немало. Тему итоговой работы я раздам каждому лично. Плюс экзамен по всем пройденным темам с начала года.

По залу разносится неодобрительное гудение.

– И не надо ваших мычаний, господа. Вы пришли в самое лучшее учебное заведение страны. Изучение любого предмета здесь должно быть доскональным.

Студентки за спиной ворчат, и, кажется, они тоже заметили внешние изменения в Чацком.

Что-то мне подсказывает, вечерние занятия Корнея не будут пользоваться такой популярностью, как еще несколько месяцев назад. И шоколадным кексом не заманишь.

– Лидия, вы, уверен, рветесь к знаниям. Подойдите к стеллажу А4 и принесите новые рабочие тетради для этого семестра. И… – делает паузу.

Прищуривается. Его губы изогнуты в полуулыбке, – этого достаточно, чтобы сделать шаг назад. Что-то безумное проскочило во взгляде, выражении лица, во всем Чацком.

– Только рабочие тетради. У вас пять минут.

Я не стала спрашивать, почему я. Думаю, из-за того, что мое место крайнее. Я сижу к стеллажам ближе всех, и мне не придется огибать длинные ряды близко расставленных столов.

Отодвигаю стул со скрипом и, кивнув Чацкому, заправив распущенные волосы за уши, иду к обозначенному стеллажу

Воспоминания сыплются на меня, как соль из солонки.

Вот здесь я подслушала разговор Бирна со свитой. Тео что-то стащил у секретаря. А вот на этом стеллаже я нашла тетрадь Стеллы и украла. А вот здесь… мы с Русом проверяли карточки преподавателей. Именно тогда я и установила связь Чацкого и Юсуповой. И мы с Бирном целовались.

Взять себя в руки и дойти до А4 сложно. В сердце как осиный рой разворошили. Меня раздувает от неприятных чувств.

Стеллаж А4 последний в ряду. Он в углу и здесь хорошо прятаться. Рядом дверь для преподавателей. В ней же часто сидит библиотекарь или проходят занятия с редкими книгами. Никогда здесь не была, но и попадают сюда не все. Занятия в этой комнате помечаются особым маркером в расписании.

Дверь оказывается приоткрытой и мое любопытство заглянуть туда одним глазком лупит по щекам, окутывая их жаром, дыхание учащается.

«И не вздумай играть в смелую девчонку, решившую доказать, что она умнее всех, Колибри. Особенно мне назло…»

– Я просто загляну. Что в этом такого? – говорю себе под нос, толкая тяжелую дверь от себя.

На вешалке висит черное пальто, в котором узнаю вещь Чацкого. Видела пару раз, когда он выходил из Академии. Да и по размеру она его, никак не какого-нибудь Гольдфайна.

Пальто не первой свежести и пахнет… стариной. Сложно объяснить мои ассоциации, но он будто все каникулы проторчал в музее в отделе хранилища. Запах странный и совсем непривлекательный.

В остальном кабинет как кабинет. Я даже делаю шаг внутрь, чтобы убедиться, что ничего интересного.

– Нашли что-нибудь? – раздается позади.

Голос Чацкого полон зла и ехидства. Шумное дыхание ложится на мою макушку, что я боюсь повернуться. Корней окажется слишком близко ко мне. А сегодня этот мужчина пугает меня как никогда.

– Стеллаж А4 находится до комнаты преподавателей, Лидия Романова. Или вы что-то выуживаете? Шпионите? Спешу заверить, что здесь вы ничего интересного для себя не найдете, – отрезает грубым тоном, рассекая им воздух.

Ноги плохо слушаются, когда я переставляю их по полу. Ботинки противно скрипят. Я зажмуриваюсь от мерзких звуков и накатывающей волны волнения. Мне не хочется признаваться, но я начинаю не просто искать того, из-за кого исчезла Юсупова, а начинаю обвинять того, на кого проще подумать. Рубить с плеча.

Чацкий выглядит несчастным. Кто ж знает, как он переживает исчезновение своей любимой.

– Я почувствовала сквозняк. Хотела закрыть окно, – опускаю взгляд. Ботинки Корнея испачканы грязью.

– Все окна закрыты, Лидия. Вам следует вернуться в читальный зал и больше… не лазить по чужим вещам и комнатам. Надеюсь, ко мне в дом вы не полезете?

На мгновение вижу маску, к которой привыкла: вежливый Корней Эммануилович с приятным тембром и с намеком на юмор в речи.

А вот глаза… Те полны черной, безумной глубины. Отворачиваюсь. Взгляд страшит до свода мышц. Как паралитик.

– Жду вас с рабочими тетрадями, – отвернувшись говорит. Меньше чем через минуту фигура Чацкого исчезает за стеллажами с книгами.

Я опираюсь спиной о стену и стучу по ней кулаками. Когда я одна (без Руслана) проблемы от моей любопытности накидываются, как стая волков. Не убежать.

Ругаясь себе под нос и делаю резкое движение к выходу из комнаты. Пуговицы на пиджаке формы цепляются то ли за ниточку, то ли за что-то еще, и вешалка с пальто Чацкого падает. Она ощутимо бьет по голове до звездочек и резкой боли в висках.

К моим вечным приключениям присоединяется еще и врожденная неуклюжесть.

Делаю резкий вдох и тяну рукав на себя. Пальто профессора, как брелок, тянется за моими движениями.

Первая, вторая, третья… Получается отцепить с четвертой попытки. Пуговица безжалостно оторвана, но верхняя одежда Чацкого теперь висит, где ей и положено – на вешалке.

Ну и я не была бы Лидией Романовой, если бы невзначай не прощупала карманы…

Внутри знакомая вещица – цепочка, которую я видела на шее Стеллы Юсуповой на многочисленных фотографиях. И можно было бы решить, что это довольно романтично – хранить любимую вещь своей возлюбленной, если бы не одна деталь.

Звенья цепочки разорваны.

Быстро кладу ее обратно и, сгребя все рабочие тетради в неровную кучку, возвращаюсь на место.

Взгляд Чацкого неустанно следит за каждым моим передвижением по залу. И даже когда все материалы розданы, а я уселась на свое место, он продолжает сверлить меня глазами.

Стелла

После того поцелуя с Бирном-старшим прошло пару недель. Его слова о каких-то чувствах ко мне вызывают тотальное неприятие и горькую тошноту. Голова идет кругом, как представлю, что, приходя к ним в гости, вместе с отцом, матерью, улыбаясь и вспоминая детство, Эдгар думал обо мне не как о дочери своего друга и соратника, а как о…

Но больше жаль Наталью Бирн. К ней у меня всегда была симпатия. Из всех – она самый честный и чистый человек. Даже моя мать не может встать с ней в один ряд.

Лживые лицемерные ублюдки…

Мне пришлось рассказать все Корнею: о поцелуе, о моем состоянии и желании сбежать. Чувствую себя каким-то товаром на рынке.

Чацкий хмыкнул и обозлился. После моего переезда к нему он вообще изменился. Найденные в его столе фотографии я положила обратно, но не проходит и дня, чтобы я не шерстила интернет в поисках ответов. Спрашивать Корнея, разумеется, не стала. Пока.

Все изменилось в тот вечер.

Стояла неимоверная жара. С ней не помогал справиться и легкий морской бриз. Солнце палило так, что нельзя было находиться на открытом пространстве больше минуты. Мозги плавились в прямом смысле. Хотелось идти искупаться, погрузиться в волны с головой и уплыть далеко-далеко, к берегам загадочной и сказочной Турции. Но…

– Тебе нужно продолжить общение с Бирном, – заявил за ужином Корней.

Сказать, что мы почти перестали общаться, не сказать ничего. Не будь я так в него влюблена, да просто помешана, я бы закатила скандал.

– Ты про Руслана? Видеть его не могу… Мальчишка. – Отвечаю с фырканьем.

Отец говорил что-то похожее. Потом была еще длинная речь с каким-то будто бы подтекстом или намеком, но я пропустила все мимо ушей после имени «Рус».

– Я про Эдгара.

В этот момент солнце перестает для меня светить и наступает кромешная тьма. Она вползает в меня со вдохом и безжалостно душит.

– Прошу прощения? Я и… Эдгар? Он отец моего парня. Бывшего парня. У меня нет с Бирнами ничего общего.

Корней поднимается с места и отходит к подоконнику. В этом доме они узкие и низкие. Неуютные. Даже горшок с цветком не поставишь.

– Просто мы можем выяснить у Бирна что-то важное, что даст нам над ним власть, – говорит, ковыряя мыском линолеум. А я не могу поверить своим ушам.

– Зачем тебе это, Корней? Это как-то связано с тем, что у тебя в столе фотографии Бирна и моего отца? Я видела, – вскакиваю с табуретки. Та падает. Я сцепляю кулаки и смотрю воинственно на мужчину, которого люблю всем сердцем. Да я умереть за него готова.

– Ты рылась в моих вещах? – цедит тихо, но я отлетаю, как от мощной ударной волны.

Страшно.

– Протирала пыль.

– Ты знаешь, что такое пыль? – В его глазах столько тьмы, она поглощает его всего. Под глазами тени, цвет лица мертвенно-бледный и сам Корней скукоживается и горбится. Старикашка!

– Что фотография моего отца и Верховного судьи делает у тебя в документах. Им там лет по двадцать пять, не больше. Я помню ее. У папы такая же! Много фотографий из зала суда, из кабинета… Это все должно лежать в семейных альбомах.

Во мне бушует ярость и испуг. Разум подсказывает, что нужно бежать, а наивная дурочка, которая и втюрилась в преподавателя латыни, умоляет остаться и все выяснить. Наверняка этому есть какое-то объяснение. Логичное, верное, понятное мне.

– Ох, Стелла, как же ты все испортила… – Поджимает губы. Так он вовсе перестает быть похож внешне на Корнея Эммануиловича Чацкого. – Я к этому столько долго шел. Всю жизнь! И чтобы все провалилось в очередной раз из-за твоей вредности и дурости! – Быстро наступает, а оказавшись за считанные секунды рядом, обхватывает мое лицо ладонями и смотрит умоляюще. Но при этом не исчезает ощущение, что он продавливает меня.

– Как ты связан с Бирнами и с Юсуповыми, – строго прошу. – Без этой информации я не сделаю ничего из того, что ты просишь, Корней.

– А ты… готова пойти на то, что я тебя попрошу?

– Ради нас? – Слезливо спрашиваю.

Потому что даже этого старикашку, озлобленного по неизвестным мне причинам, я люблю. Я адово завишу от его слов, рук, дыхания. Меня не пугает наша разница в возрасте, и я готова хоть всю жизнь прожить в этом захолустье и стремной комнатке с ужасными подоконниками, но лишь бы с ним.

– Именно, Стелла. Ради нас, нашего будущего и нашего счастья.

– Я согласна. Теперь рассказывай, Корней.

– Ну, для начала я не Корней.

Через несколько дней я позвонила Диме Барсову. Он единственный в этой всей истории, к кому я могу обратиться. Дима должен помочь мне бежать…