Глава 9. Лида

Первая пара по философии проходит в одном из самых больших залов Академии. Скорее всего, это место, где раньше проводились балы. Парты, доска и стеллажи с книгами смотрятся несуразно среди лепнины, десяток полотен и зеркал. Словно две реальности соединились.

Профессор Гольдфайн Петр Ильич – пузатый старичок маленького роста – встречает всех с улыбкой. Его костюм, словно сшитый век назад, вызывает легкое недоумение.

– Он только выглядит таким милым, – неожиданный голос Розы заставляет обернуться. – Во время экзамена Гольдфайн превращается в настоящего нациста. Так писали в группе, во всяком случае.

– Обижаешься? – подтягиваю лямку рюкзака.

Проблемно посмотреть в глаза соседки, чувствую непонятную мне вину. Хотя я бы и слова не убрала из своей громкой претензии Бирну. Парень явно избалован вниманием и чувствует себя королем. Никогда таких не понимала и не поддерживала.

– Скорее, злюсь. Сколько раз я тебя предупреждала? Ладно, – вздыхает, – пойдем, пока не заняли последнюю парту, – бесцеремонно хватает за руку и тянет туда, куда уже присели три девчонки.

Мы опоздали. Нам достается свободная первая.

Как только тетради были выложены из рюкзаков, на весь бальный зал одновременно зазвучали различные, короткие звуки оповещений на телефоны. Даже на мой, старенький и потрепанный, с одной большой трещиной на экране. От такой какофонии дурно.

«Свод новых правил», – гласит тема сообщения капслоком. Автор – Аноним.

Ну конечно! Когда все в курсе, какое имя скрывается под этим анонимом. Хочется закатить глаза.

Пробегаюсь по строчкам, и волосы на макушке встают дыбом. В грудной клетке вспыхивает пожар от злости, негодования и дурацкой обиды. Вот бы вскочить с места и крикнуть на весь зал: «Вы правда собираетесь им следовать?» Это бесчеловечно, неправильно, низко!

«1. Отныне все новенькие Ададемии будут принудительно находиться на карантине, пока мы не поймем, что они безопасны и не несут угрозы нашему укладу.

2. Им запрещено посещать все мероприятия, вечеринки, закрытые общества и… заводить друзей.

3. Общение с новенькими карается незамедлительным включением в игру.

4. Конец карантина определяется индивидуально и зависит от поведения новенького».

– Что значит карантин? – поворачиваюсь к Розе. Цвет ее лица сменился на землистый, словно ее сейчас стошнит. Буквами.

– То и значит! – отвечает охрипшим голосом. – Карантин – это изоляция. Значит, все новенькие изолированы ото всех. Всеобщий байкот.

Конечно же, я знаю, что это за слово. Но мне нужно было убедиться, что я правильно все поняла. Мозг отказывается принимать странные правила как что-то логичное, разумное и адекватное. Пусть мы и учимся в старинной усадьбе, живем то в современном обществе, где придуманные Грехом правила – не что иное, как диктатура и авторитаризм. В общем, безумие!

По залу слышны шепот, возня, кто-то тупо посмеивается. На своей спине я чувствую миллионы взглядов, когда присутствующих от силы человек пятьдесят. Становится душно в большом помещении, и разряженным воздухом невозможно дышать.

– За что? – скашиваю взгляд на соседку. Та не отсела, но через силу продолжает разговаривать.

– Лучше уточнить у Греха. Ты как раз не договорила с ним в столовой, – не без едкого сарказма отвечает.

Розе страшно.

Господин Грех… Карандаш в моей руке ломается, острые грани оставляют белые неровные следы.

– Если все собрались, мы можем начинать, – профессор Гольдфайн протирает крошечные очки и обводит взглядом присутствующих.

Лекцию я не записываю. В моей голове крутится заезженная запись с правилами, и почему-то они проговариваются вслух голосом Бирна.

Неуютно проживать каждую минуту в Академии. Я не просто стала здесь лишней, я оказалась ненужной, неправильной, мешающей устоявшемуся укладу, который и не стремилась разрушать.

Мне не терпится сходить к директору и рассказать о происходящем в этих стенах, но вовремя вспоминаю, что я – нищая стипендиатка среди богатых мажоров, которые платят огромные деньги за обучение и имеют весомое слово. Да и мама… Что будет с ней?

Мой внутренний пытливый сыщик в борьбе за справедливость покрывается красными пятнами от возмущения и роптания.

В какой-то момент я обнаруживаю, что Розы со мной больше нет. Во время лекции она вышла из аудитории, и… пропала. Ее вещи остались лежать на соседней от меня парте, ручки и текстовыделители валяются по всему столу. Она так и не вернулась в класс, а на мои вопросы никто не отвечал.

– Вы видели Розу? – ловлю какую-то девчонку у входа из аудиторию.

Молчание.

– Эй! Я не прошу со мной дружить! Я спрашиваю про вашу однокурсницу! – кричу в спину парню, вальяжно уходящему в неизвестном мне направлении.

Снова молчание. Тишина. Чей-то смех, чужие голоса.

– Хорошо, можете не говорить, напишите, укажите, где вы ее видели и все, – едва расцепив зубы, прошу.

Ответа нет. Все уткнулись в телефоны, в тетради. Кто-то разговаривает между собой. На меня не просто ноль внимания, я для них – настоящая невидимка.

Слезы сами скатываются из глаз. От уязвленности, страха и непонимания, что мне делать.

Поджав губы и закусив внутреннюю сторону щеки – не до истерики сейчас – складываю вещи в ярко-желтый рюкзак моей соседки. Она не могла исчезнуть или кинуть меня, оставив так горячо любимые ей маркеры. Скрип от них нервирует мой слух каждую пару. Все ее тетради в разноцветных росчерках и рисунках.

Во внутреннем кармане остался лежать телефон. В другом – зеркало и зеленая помада. В другой обстановке я бы поморщилась. Роза не перестает удивлять и казаться все страннее и страннее.

И, найдя в общем отделе рюкзака сложенный лист ровно с тем же планом усадьбы, что я подобрала под лавочкой в раздевалке «Воронов», шумно закрываю чужой рюкзак и, стуча пятками, те больно бьются по старинному паркету, спускаюсь к доске с расписанием.

– Где же ты, Бирн? – бегаю взглядом по всем таблицам, пока не нахожу номер его группы и аудитории. Точнее, отметку о спортзале.

Он в другом крыле усадьбы. Я на всех парах сбегаю с лестницы во двор, где уже зажглись фонари, и быстрым шагом дохожу до входа в небольшой спортивный комплекс. Сердце совершает смертельные кульбиты, я даже ощущаю приступы астмы, которой никогда не болела. Уж не знаю, в чем причина такого состояния: близость Греха, непонимание происходящего, желание выцарапать всем глаза…

Злость на вкус как кислотная конфета с шипучкой в центре. Язык больно щиплет.

Руслан со своей свитой метают мяч по натертому полу. Клянусь, на долю секунды показалось, что кто-то из них поскользнется, так он блестит.

Мои шаги несмелые, но громкие, словно остальные звуки стихли.

И, конечно же, никто не обращает на меня внимания, когда все до одного видели, как я зашла.

– Где она? – спрашиваю не своим голосом. Стараюсь держаться с прямой спиной, уверенно. Все тело потряхивает, в горле пересохло.

Удар мяча по полу. Я морщусь от этого звука, будто удар пришелся на мою голову, а не на доски под ногами.

– Где Роза?

Второй удар, и мяч уверенно пролетает в корзину, ударяясь еще сильнее о пол, отскакивая в сторону. Но это уже никого не интересует.

Бирн и его свита поворачиваются ко мне, остальные присутствующие без слов покидают зал. Марионетки. Это место все больше походит на Ад, где есть свой злодей по прозвищу Грех.

Отступаю, когда… некуда. К спине липнет блузка вместе с пиджаком. Я мечтаю слиться со стеной.

– Твоя подружка нарушила кое-что, – сухо говорит Руслан, присасываясь своим пустым взглядом к моим глазам. – Поэтому, если не хочешь, чтобы произошла беда… прими новые правила, новенькая. Не отсвечивай. Может, тогда твоя Роза и вернется к тебе.

– Где она? – кричу. Голос прорезается, и слезы бегут ручьями. Вот это смелость, Лидия! Или глупость…

Думала, парни заржут. Но нет. Ни насмешек, ни шуток, ни сострадания. Плоские лица без капли эмоций. И они где-то спрятали Розу, играют с ней. Что это за игры вообще такие?

Переглянувшись, свита во главе с Грехом разворачиваются, и их тренировка продолжается. Нашего короткого разговора как не было. И меня тоже не было…

Роза не приходит ночевать, утром я тоже не обнаруживаю ее: ни в общежитии, ни в столовой, ни на одной из лекций…