Глава № 19 Сергей

Я приехал в офис раньше обычного, чтобы сначала заняться скучной работой, которой обычно занималась Лиза. Надежды на то, что она придет, не было. Просить официального увольнения нет никакого смысла — паспорт и трудовая поддельные, на следующем задании она просто возьмет другое имя.

Я зашел в пустую приемную, посмотрел на аккуратную стопку бумаг на столе и не стал задерживаться. Надо выставить вакансию помощника, не хотелось остаться одному после того, как меня избавили от большинства дел. Я с трудом представлял, кто сможет заменить Лизу хоть частично.

Первым делом я открыл письмо от Елены Николаевны о распределении поступивших на счет клиники денег. Всё сделано грамотно и безопасно — часть средств ушла на покупку медикаментов, часть — на реабилитационное оборудование. Остальное зачислено в качестве аванса оплаты услуг медицинского персонала. Тронуть эти деньги больше не сможет никто, и это принесло облегчение.

Чтобы сейчас ни задумала Лиза, дети получат лечение. А дальше придумаю что-нибудь.

Я погрузился в работу, не замечая время. Очнулся только от звука шагов в приемной. Не стук каблуков, а шарканье по ламинату. Уставился на дверь, пытаясь понять, кто бродит в приемной.

В дверь осторожно постучали. Я разрешил войти, но ничего не произошло. Дверь оставалась закрытой ещё несколько секунд, пока не начала осторожно открываться.

В кабинет вошла Лиза, и скрыть удивление не получилось.

— Доброе утро, — сказала она, опустив взгляд.

На ней была плотная, наглухо застегнутая рубашка и бежевый брючный костюм. Вместо привычных шпилек — лодочки без каблуков. Волосы забраны в высокий, тугой хвостик, а на лице почти не было макияжа.

Она медленно, прихрамывая приблизилась к столу и поставила кружку с кофе. Я протянул руку, чтобы забрать бокал и намеренно коснулся её пальцев. Лиза тут же одернула ладонь, словно обожглась, и отступила в приемную, закрывая за собой дверь.

Вернулась, значит. Мстить? Доводить дело до конца? Или Паша прав — всё это лишь часть игры?

Если это действительно игра, то её место в актерском. Она смогла вызвать во мне стыд, который не прошел до сих пор. И, глядя на её закрытый наряд, испуганный взгляд и дрожащие пальцы, он становился ещё сильнее.

Я хотел извиниться. Чтобы это ни было, я поступил неправильно, и нуждался в прощении. Слова Паши имеют смысл — она не только журналистка и охотница, она — девушка. А поступать так с девушками нельзя.

Поняв, что уже минут десять бестолково смотрю в дверь, я вернулся к работе. Но в этом кабинете всё напоминало о том, что произошло в день корпоратива, и от этого снова внутренности скручивались в узел. Я едва не сгорел от собственного жара, и такое со мной было впервые.

Я хотел вернуться в тот день и сделать всё по-другому. Отключить мысли, позволить себе насладиться моментом, а не действовать, как животное. Но уже поздно что-то менять. И винить себя тоже. Она вернулась и проще сделать вид, что ничего не произошло. Даже если она теперь боится меня ещё больше, чем раньше.

Но так долго тоже не может продолжаться. Даже если она ничего не накопает, она уйдет. А если к тому времени я окончательно потеряю голову?

Работа всегда была моим спасением от мыслей. Если бы я остался дома, то точно съел бы себя. А пока перед глазами бегали цифры, буквы и приходили письма, я не мог расклеиться. Так и просидел несколько часов в кабинете, отказавшись от обеда.

Иногда поступали звонки из приемной, и тихий голос Лизы возвращал меня к мыслям, но я быстро отключался. А потом она пришла сама. Снова осторожный стук, замешательство возле двери, и грустная фигура появилась перед моим столом.

— Счета за прошлую неделю. — Лиза положила бумаги передо мной и отошла на шаг. — Проверьте и подпишите.

Она ни разу не взглянула на меня, лишь стояла, сцепив пальцы в замок. Спряталась не только за одеждой, но и за невидимой стеной. И это так странно. Она не вызывала жалость, не продолжала охоту. Словно… Лиза и не играла. Эта мысль делала ещё хуже. Одно дело обидеть охотницу, другое — настоящую девушку.

Я со вздохом взял листы, потер пальцами лоб, разгоняя кашу в голову и уткнулся в счета. Лиза оставалась в кабинете незаметной и тихой, как мышь, держась на расстоянии от моего стола. Она думает, я способен наброситься? Взять то, что не получил в прошлый раз? Неужели я и правда выгляжу, как чудовище?

Глупый вопрос, конечно, зная, сколько дерьма я ей сделал.

Счет, ещё один. Цифры сливались в одно пятно, и я ставил подпись, почти не глядя.

Звонок моего телефона выдернул меня из свалки мыслей, и я быстро схватил его, отвечая на звонок.

— Сергей Алексеевич, здравствуйте, — раздался в трубке голос Елены Николаевны.

Главврач редко звонила, а с таким голосом — ещё реже. Сердце заколотилось в груди от волнения, ручка выскользнула из рук. Каждая мышца в теле напрягалась от ожидания следующих слов.

— У Марьяны ухудшение. — Слова прозвучали как звон колокола, ударив по голове.

— Что с ней? — крикнул я в трубку, не в силах сдерживать себя.

— Утром упала в обморок, перевели на интенсивную терапию. Диагностику проводим, но она не приходит в себя.

Я уставился в стену перед собой невидящим взглядом. Повторяется. Такое уже было, и оно как липкий слизняк влезло в мое сознание, выбрасывая перед глазами тот день.

Пустой, безразличный взгляд врача гулял по нашим лицам, пока мы ждали новостей. «Ухудшение. В реанимации. Готовьтесь», — прозвучало, как гром. Как молния в ясный день, когда ты не готов к ней. Надежда, которую мы держали в руках, и она грела наши сердца, разбилась о три простых слова. Врач ушел, а мы остались. Три слова. Три человека. Каждому из нас досталось по одному. Мы молчали, потому что способность говорить отнял тот самый врач, что целый год боролся за жизнь Олеси.

Потом послышался всхлип. Утешительное шиканье отца, его дрогнувший голос. А я не мог ни плакать, ни говорить, ни двинуться с места. В висках стучало так, что разрывало голову на две части. Я думал, что проснусь, и это сон. Я хотел, чтобы это был сон.

Я оставался на одном месте, боясь что-то менять. В реанимации, но жива. Значит, шанс есть. Она очнется, и я расскажу ей, как она напугала маму.

Леська так и не очнулась. Так и не узнала, что мы провели три дня под дверями реанимации, вспоминая все молитвы, какие только знали. Врач сказал готовиться, но мы не смогли. Даже после второй клинической смерти мы не были готовы.

— Я сейчас приеду, — выдавил я, услышав свое имя в трубке.

Напряжение не отпускало, страх забрался под кожу. Я не мог потерять снова. Я не хотел пережить это во второй раз. Медленно поднялся с кресла, оперся ладонями о стол, давая себе пару секунд собраться.

На глаза попалась пустая кружка из-под кофе. Казалось, что именно она виновата во всем. Если бы она не стояла на столе, Марьяна не упала бы в обморок.

Я схватил кружку и со всей силы, что у меня была, швырнул её в стену. Лиза испуганно ахнула. Но сейчас мне до неё. Я сгреб телефон и, не глядя по сторонам, вылетел из кабинета.

Я не знал, что буду делать в больнице, но хотел быть там. Хотя бы посмотреть в окно реанимации, мысленно попросить её держаться. Что-нибудь, лишь бы не сидеть на месте.