Глава № 24 Лиза

Машина остановилась на парковке бизнес-центра, где я не была целых три дня. Думала, что больше никогда не появлюсь здесь, но судьба решила иначе. Я бы могла остаться дома, пережить эту новость в себе, но злость оказалась такой сильной, что сама привела меня сюда.

Быстрыми шагами я дошла до лифта, нажала кнопку несколько раз, пока двери передо мной не разъехались. Казалось, что все происходит слишком медленно, а я должна была ворваться в офис именно с той злостью, с какой вышла из дома.

Нога в кроссовке нервно постукивала об пол лифта, рука поправляла волосы на затылке. Я выбежала из дома в том же, в чем и была — в спортивных брюках, футболке, с растрепанной гулькой на голове и без косметики. Быть красивой не входило в мои планы, больше я в этом не нуждалась.

Я влетела в приемную, быстро взглянув на свое бывшее рабочее место и без стука завалилась в кабинет Соколова. Он поднял взгляд, удивленно вскинул брови, но тут же потерял ко мне интерес, как и всегда.

— Это ты сделал! — рявкнула я и швырнула ему под нос газету.

Он посмотрел заголовок, пробежался по тексту глазами и не выразил никаких эмоций. В отличие от меня. Когда мне сегодня утром с громким стуком в дверь подкинули эту газету, я думала, что больше никогда не выйду из ступора. Долго смотрела на заголовок, перечитывала новость, пытаясь убедить себя, что это не правда. Даже подумала о шутке, пока не нашла электронную копию в интернете.

— Доигралась? — спокойно, будто я пришла с прогулки, произнес Соколов.

Конечно, ему ли переживать? Не о нем же первая страница в газете, а обо мне! Разоблачение. Вся моя жизнь уместилась в колонке — как меня зовут, как я представляюсь по работе, каких бизнесменов подставила. Всё!

— А может, это ты доигрался, Соколов? — Я облокотилась рукой на стол, смотря в его бесстыжие глаза.

Пока я бережно храню компромат на него и вру Юре, что ещё работаю, он сделал очередной ход. Решил добить меня, как умирающую собаку.

— Ты до сих пор сидишь здесь, а не даешь показания только благодаря мне!

Он с невозмутимым видом положил ручку на стол и молчал. Пока я распинаюсь перед ним, он играет в молчанку!

— Будем играть кто больнее ударит, а? А ты уверен, что выдержишь мой удар, когда потеряешь все, что ты так любишь?!

Соколов поднялся с кресла, сгребая рукой телефон. Я выпрямилась. Ну уж нет. Больше ему не запугать меня. Хуже того, что уже произошло, просто не может быть. Теперь все знают, кто я. Каждый бизнесмен, с которым я работала, захочет мести, и мне остается только гадать — как я справляюсь с этим.

— Поехали, — сказал Соколов и схватил мою руку.

Я уперлась ногами в пол, попыталась выдернуть руку, но его железная хватка как толстые оковы.

— Никуда я с тобой не поеду! Отпусти!

— Поехали! — повторил он. — Ты сама все увидишь. А потом решишь, что делать дальше.

— Сначала ты мне скажешь куда!

Я снова попыталась стащить его руку со своего запястья, но у этого мужчины не пальцы, а клешни.

— За правдой! — Он остановился и посмотрел как на непослушного ребенка. — Мне надоело ждать, когда ты доложишь на меня. Решим всё сейчас!

Оставив попытку вырваться, я позволила вывести себя из кабинета. Уже за дверью Соколов разжал пальцы, и я машинально потерла запястье.

Он шел уверенно впереди, я семенила позади. Страх перед ним не ушел, но любопытство было сильнее. Если это даст понять — как поступить правильно, то я готова даже сесть с ним в одну машину.

В салоне меня мягко окутал его запах. Воспоминания накрывали с головой, хотя за прошедшие дни я думала, что сгорела совсем. Мысли превратились в бесформенную кашу, вся жизнь — в густой туман. Лика была со мной, но на третий день я отправила её домой, потому что очень нуждалась в одиночестве. Я должна была принять решение самостоятельно, но так и не поняла — хочу я утопить Соколова или нет.

И вот, оказавшись в его машине, с его запахом, я оставила злость там, за дверью. Как и мысли о своем будущем, которое точно нельзя назвать светлым. Жизнь разрушена окончательно и бесповоротно, а мне остается разгребать последствия неправильно выбранной профессии.

Если бы я могла, то вернулась в прошлое. В тот самый день, когда Юра появился в офисе моего начальника, присел на край стола и сделал «заманчивое» предложение. Пообещал золотые горы, решение финансовых проблем, хорошую работу в газете. А я была на грани нервного срыва — мать больна, нужны лекарства, а шеф оказался козлом.

Вернись я в прошлое, выгнала бы Юру со своего стола. Проблемы, конечно, не решились бы, в сравнении с тем, что происходит сейчас, оно кажутся абсолютной мелочью.

Я не знала, что хуже: мое разоблачение или то, что это сделал человек, который несмотря на мою растоптанную жизнь, вызывает совсем другие эмоции. Не те, которые он заслужил.

В этой машине, на этом самом месте я впервые посмотрела на Соколова другими глазами. Он не был шефом, не орал и не унижал. Он впервые проявил заботу и вез меня на обед. Красивый, сильный, спокойный. Не монстр, а просто мужчина, с которым кажется безопасно.

Даже сейчас, после стольких унижений и боли, чувства щекочут внутри. Я хотела придушить его, но смотрела на руки, лежащие на руле. На серьезный профиль осунувшегося лица. Он ждал удара от меня, готовился потерять компанию и получить самую страшную месть от женщины, которую он обидел. И я должна была это сделать. Но вместо этого приехала к нему, согласилась сесть в машину и поехать куда-то за правдой.

Соколов остановил машину у больницы, но выходить не торопился. Смотрел на стену, постукивая пальцами по рулю. Напряженный, готовый сорваться с места, так и оставив свою тайную при себе. Я по-прежнему молчала, хотя вопросов было очень много. Ждала, пока он соберется с мыслями и покажет то, ради чего мы здесь.

Наконец, Соколов повернул ключ и заглушил двигатель. Повернул ко мне грустные глаза — в них не было ни капли той злости, с которой он обычно смотрел на меня. Только глубокая печаль, словно он готовился к казни. Этот взгляд сбивал с толку, превращал его в человека, заставляя испытывать жалость. Я сжала кулаки, пытаясь справиться с желанием поддержать его, сказать какие-нибудь глупые, ненужные слова.

— Идем, — произнес он тихим, хриплым голосом, хватаясь за ручку.

Я покорно шла за Соколовым до больницы, потом до кабинета главного врача. С ним все здоровались с улыбкой — он здесь точно не в первый раз.

Мне выдали чистый больничный халат и высокие бахилы, медсестра обработала руки и лицо антисептиком. Я все еще не понимала, что происходит, но молчала. И когда мы поднимались по лифту тоже не произнесла ни слова.

Лишь оказавшись на этаже детского отделения, в голову начали приходить варианты того, что Соколов мне хочет показать. Но я не делала поспешных выводов, разглядывая яркие рисунки на стенах. Коридор выглядел, как детский сад, если не обращать внимание на сильный запах медикаментов.

Мы остановились у белой двери, из-под которой доносился звук работающего телевизора. Соколов снова замер, положив пальцы на ручку. Решался. Думал. Еще сомневался — стоит ли впускать меня в свою правду.

А потом он нажал на ручку, толкнул дверь и шагнул в светлое помещение. Сначала я услышала хор детских голосов и почти дружное:

— Дядя Сережа!

Выглянула из-за его спины, и внутри все сжалось до боли. Дети. Бледные, худые малыши и онкология в одной комнате. Они медленно, забирая остатки сил у больного организма, поднимались с пола, шли к Соколову в его распахнутые руки. Он улыбался им. Впервые я увидела на его лице улыбку и поняла — насколько он сильный, чтобы улыбаться в таком месте.

Мой мир рухнул. Я едва сдерживала рыдания, глядя, как дети подходят к Соколову, обнимают его, хватают за руки и цепляются за ноги. Несмотря на боль и страх, на маленьких лицах играла счастливая улыбка. Они были рады ему. Они обнимали его, как родного.

Я отступила. Правда оказалась слишком тяжелой, и вынести ее я не могла. Знала, что дети болеют, но не хотела этого видеть. Ноги почти унесли меня из этого места, но Соколов остановил меня одним взглядом.

— Так, детвора, я привел гостью. Ее зовут Лиза, и она очень хотела с вами познакомиться, — бодрым тоном сказал Соколов.

Дети смотрели на меня настороженно, изучающе, будто никогда не видели чужих.

— Она твоя невеста? — спросила девочка в розовой косынке, задрав подбородок.

— Нет, — со смехом ответил Соколов. — Мы работаем вместе.

Я хотела уйти. Позорно сбежать от больных детей, потому что в любую секунду могла разрыдаться, а я не имела на это право. Они не хотели жалости, но сдерживать ее не было никаких сил.

За моей спиной послышалась стук, и я резко обернулась. К боксу подошел мальчишка лет десяти на костылях.

— Дядя Сережа! — закричал он. — Смотри!

И бодро для своего состояния зашел на костылях в комнату. С гордостью пересек помещение, на что Соколов ответил улыбкой.

— Да ты уже бегаешь, Илюха! — воскликнул он.

Ноги у мальчишки подворачивались, но он настырно шел дальше, опираясь на деревянные костыли. Сколько же в них силы и упорства!

— Ну что, сказку? — сказал Соколов, и дети потащили его к креслу. — Я сегодня без подарков, но завтра привезу.

Медсестра, все это время тихо сидевшая в углу, поставила стул рядом с креслом и показала мне рукой, приглашая принять участие в мероприятии, на котором я была чужой. Мне пришлось остаться и согласиться — я сама подписалась на это. Влезла туда, куда посторонним вход запрещен.

Соколов листал толстую книжку со сказками, малыши рассаживались на мягком ковре. Они смотрели на меня с присущим их возрасту любопытством, но все с той же настороженностью, будто я могла их обидеть.

И я ведь могла. И чуть не сделала это.

Соколов читал сказку, меняя голос в диалогах. Он не был ни начальником, ни монстром, ни тем, кто яростно зажимал меня в углу. Он был другим. Улыбчивым, добрым, смешным. Настоящим. Дети хохотали над его голосом и шутками, и он смеялся с ними.

Он — не вор. Он — отец.

Я не помнила своего отца, но много времени проводила с родителями Лики. Когда мы были маленькими и сидели в комнате, ее папа громко стучал в дверь, а потом заходил, говоря грозным голосом:

— Я злой дракон и пришел съесть двух маленьких девочек!

Мы визжали, кидали в него подушки, прятались под одеялом. Отец смеялся и уходил, пока мы придумывали план, как прогнать дракона. Папа Лики стал для меня примером. И сейчас, глядя на Соколова, я видела того самого дурашливого дядю Игоря — идеального по моим меркам отца.

Я не знала, кто эти дети и почему Соколов здесь. Но горящие глаза малышей, их смех над его шутками показывали важную вещь — он приходит не как гость. Не как посетитель больницы или обычный куратор, проверяющий пациентов для галочки. Он был дома. И малыши смотрели на него, большого и взрослого дядю, как на драгоценность. Их любовь казалась настолько очевидной, что не нуждалась в словах.

Соколов захлопнул книгу и обвел детей взглядом.

— Что расскажете? — сказал он.

Девочка в розовой футболке села на колени, подавшись вперед и тихим, тоненьким голоском произнесла:

— А где Марьяна? Она умерла?

У меня похолодело внутри.

— Нет, Жанна, ты чего? Она в другой палате проходит лечение. — Соколов говорил спокойно, расслабленно, но глаза резко погрустнели.

— Она тут свалилась! — подхватил Илья. — Шла, шла и бам! Упала!

— С Марьяной всё будет хорошо. Скоро она вернется к вам.

Соколов поднялся с кресла, пытаясь уйти от неприятной темы. А у меня начали складываться кусочки пазла. В тот день он уехал сюда, к этой девочке. Его сердце такое огромное, что вмещает всех этих детей, болит за каждого из них. И от этой мысли мне не хватало воздуха.

— Всё, бандиты, завтра я приду и побуду с вами подольше!

Соколов снова распахнул руки, и дети с улыбкой потянулись к нему. Только он больше не улыбался. Прижимал лысые головы к себе и смотрел в никуда.

Мы вышли из палаты, но Соколов не ушел далеко. Остановился возле стены, с силой провел ладонью по лицу, пряча от меня свой взгляд. Но я все равно чувствовала его боль. Она просачивалась с воздухом из легких, напитывая всё вокруг себя.

— Эти дети… — тихо заговорил он, уставившись в стену. — Из детдомов. Мы собираем сведения о таких пациентах по всей стране, а потом привозим сюда. У них нет родных и близких, кто будет требовать хорошее лечение и диагностику. Они там, — он махнул головой в сторону окна. — Никому не нужны.

Я аккуратно положила руку на его плечо, пытаясь забрать хоть частичку той боли, что он испытывал.

— Ты хотела разрушить не мою компанию, а шанс этих детей на жизнь. — Он посмотрел на мою руку, потом на меня. — Я люблю свое дело, но эти дети…

Соколов не договорил, повернул голову к стене, рассматривая рисунки.

— Поэтому я к тебе так относился. Пытался выжить тебя, чтобы ты оставила мой бизнес. Без него не будет и этого бокса, и лечения. — Он вздохнул и уронил спину на стену. — Благотворительный фонд — фикция. Я его создал, чтобы мной органы не интересовались, куда я со счета компании большие суммы перевожу. А так взносы по факту делают мои клиенты, вопросов нет ни ко мне, ни к больнице.

Я хотела сказать, что понимаю. И пусть обида до сих пор грызет меня изнутри, я все увидела. Но слова застряли в горле. Медленно убрала руку от его плеча и посмотрела на спешащего к нам главврача.

— Сергей Алексеевич, — быстро заговорила она. — Марьяна пришла в себя. Хотите к ней зайти?

Соколов бодро оттолкнулся от стенки, ждавший эту новость все дни.

— Конечно!

Широкими шагами он двинулся за главврачом, пока мы не дошли до палаты и прикрытого шторой окна.

— Теперь ты все знаешь, — сказал он. — И тебе решать, что делать с этой правдой.

Не дожидаясь ответа и моего ухода, он зашел в палату. Я должна была уйти, находиться в больнице не оставалось сил. Но ноги не двигались. Я подошла к окну и заглянула в палату через щель в шторах.

На кровати лежала маленькая, худенькая девочка с впалыми щеками. Она улыбалась Соколову, сидящему рядом с ней на стуле. Его рука гладила ее по голове, показавшись мне совсем огромной по сравнению с малышкой. Что-то говорил — я не слышала, а Марьяна только кивала.

Он смотрел на нее, как на родную. А когда она пальчиком провела по его щеке, стирая слезу, я закрыла рот дрожащей рукой. Сдерживаться больше не могла, я тряслась от беззвучных рыданий, роняя горячие слезы на пальцы.

Соколов был так нежен с девочкой. Гладил ее по голове, целовал хрупкую ручку. Она многое значит для него, и в тот день, пока он был здесь, с ней, я воровала его документы. Еще никогда мне не было так стыдно и больно.

Это не он чудовище, а я.

Соколов просидел в палате около двадцати минут. Я смотрела через окно на его теплую улыбку, на радость в больных глазах девочки. Слезы почти высохли, оставив после себя пустоту. Я знала, что боль так быстро не пройдет, и мне жить с ней еще очень долго.

Когда он вышел из палаты, я вытирала остатки слез. Он посмотрел на меня с таким явным вопросом: ты еще здесь? Но я промолчала. В стенах больницы я не выронила ни слова, потому что сказать было нечего.

— Какой план? — спросил он у главврача, пока мы спускались на лифте.

— Пересадка костного мозга нужна. Донора подходящего не можем найти.

— В зарубежные банки делали запросы? — Он говорил деловым тоном, словно только что не плакал рядом с больной девочкой.

— Сделали. Нам бы местного донора.

— Ищите везде. Если найдется, оплатим ему переезд, жилье и все остальное. Соглашайтесь на любую сумму.

Главврач коротко кивнула и проводила нас до двери.

На улице я сделала такой глубокий вдох, будто не дышала все это время. Соколов быстрым шагом дошел до машины и сел на водительское кресло, опуская стекло. Я остановилась рядом с ним, еще разглядывая больничные окна, где маленькие дети ждут не только выздоровления, но и его — человека, который отдает им всего себя.

— Почему ты мне сразу не рассказал? Я бы ушла, узнав правду, — тихо произнесла я.

— Ушла? Да вы топчете всех подряд! Не нашла бы компромат, так придумала бы.

Я опустила голову, вглядываясь в серые глаза, в которых больше не было ненависти.

— Ты когда копал под меня, мог бы узнать о людях, с которыми я работала. Они все — воры! Они отмывают деньги!

Я покачала головой, ожидая споров. Но он молчал.

— Пока ты спасаешь этих детей, те бизнесмены воруют деньги! У детей, стариков, больных. Они запускают руки в детские дома и больницы, обманывают пенсионеров. Ты отдаешь все, что у тебя есть, а они забирают последнее! Деньги на хорошие медикаменты и оборудование, на качественное питание. И ты берешься меня осуждать?

И снова тишина. Лишь бегающие глаза как знак того, что он думает над моими словами.

— Я не горжусь тем, что делаю. И уж точно я не лучше тебя. Но осуждать меня не стоит. У меня тоже есть границы, и узнай я правду о тебе с самого начала, оставила бы в покое.

Я залезла в сумку, достала два украденных листочка и передала Соколову. Он забрал документы, кинул быстрый взгляд и посмотрел на меня.

— Тебя никто не тронет. Спокойно работай, спасай детей.

— Но… я унижал тебя… — тихо сказал Соколов.

— Поверь мне, это цветочки по сравнению с тем, что ...

Я прикусила язык, не договорив о том, что унижения матери были намного сильнее.

— Что? — давил Соколов.

— Неважно. — Я махнула рукой, опустив голову. — Это уже неважно, и тебя не касается.

Я отступила от машины, пытаясь уйти, но он остановил меня.

— Лиза! — крикнул он мне в спину. — Садись, я отвезу тебя.

Я улыбнулась сквозь слезы и повернулась к нему.

— Нет, Соколов. Дальше мы каждый своей дорогой. Больше мы с тобой не увидимся. Конец игры.

Он не уезжал, а я прибавила шаг, пока не скрылась за углом здания.

Я медленно брела домой, то роняя слезы, то успокаиваясь. Мой мир никогда не будет прежним после сегодняшнего, после осознания того, какую ошибку я могла совершить. Образ больной девочки будет преследовать меня всю жизнь, и я никогда не смогу искупить свою вину, даже если не успела ничего сделать.

Сомнения, терзавшие меня эти дни, были не на пустом месте. И дело даже не в открытой вкладке о детском доме, а о предчувствии. Еще ни разу я так не сильно не сомневалась в том, что делаю. Может, потому что Соколов мне нравится, а может он переигрывал, когда пытался казаться злым.

Я сжала себя руками и дошла до дома, уже не чувствуя ног от усталости. На парковке посмотрела на две своих рядом стоящие машины, подумав, что надо выставить их на продажу и рассчитаться с Юрой. Плевать, что там в контракте. Больше терять мне нечего, а ему нечем меня запугивать.

Проходя мимо своей машины, я резко остановилась. На двери была глубокая царапина, и я хотела подойти ближе, рассмотреть. Но увидела торчащий из колеса нож. Быстро, оглядываясь по сторонам, добежала до подъезда, и под стук сердца поднялась в квартиру. На металлической двери возле ручки оказалась надпись.

«Бойся»

Дрожащими пальцами, с трудом попадая в замочную скважину, я открыла замок и влетела в квартиру. Перевела дыхание и зашторила все окна.

Я больше не охотница. Теперь я — добыча. И моя игра только началась.

С трудом попадая по кнопкам, я позвонила Юре. Он обещал дать защиту. Он должен меня защитить!

— Юра! — крикнула я в трубку. — Меня раскрыли!

— Я видел, — спокойно произнес он.

— Ко мне приходят! Испортили машину, написали на двери! Юра, мне нужна защита!

Я кричала в трубку, пытаясь справиться с подкрадывающимся нервным срывом. Но получалась очень плохо.

— Ты задание выполнила?

— Какое задание, твою за ногу! Ты слышишь меня? Мне нужна защита!

Тяжелый вздох в трубке как ответ на мою реакцию мог означать, что угодно.

— Лиза, ты провалила задание, позволила рассекретить себя. Теперь я не смогу отправлять тебя на задания.

Я широко распахнутыми глазами уставилась в окно, пытаясь увидеть тех, кто следит за мной.

— Соколов знал обо мне с самого начала. У тебя в газете есть стукач, — сказала я хриплым, уставшим голосом.

— Нет у меня стукачей. Ты сама виновата. Всё, Лиза, не до твоих истерик, мне надо искать тебе замену.

— Да пошел ты, урод! — крикнула я и нажала отбой.

Телефон полетел на диван, отскочил от мягкой сидушки и грохнулся на пол. Защиты нет. Придется справляться самой. Если это вообще возможно.